Император
Шрифт:
Настоятель явился в подвал сразу же после вечерни, пробрался тайком, словно тать. Осторожно закрыв за собой дверь, посмотрел на распятое на козлах обнаженное женское тело с завязанными плотной черной тряпицей глазами.
– Кто… кто здесь? – уловив шаги, встрепенулась колдунья.
Как восхитительно качнулась при этом ее грудь! Нет, рано еще ее щипцами, рано…
– А ну-ка, иди сюда, милая… – поднимая сутану, пробормотал себе под нос аббат и, воровато оглянувшись, взгромоздился на козлы…
Он насиловал ведьму недолго, больше просто
Сделав свое дело, аббат поправил сутану и, потрепав ведьмочку по щеке, покинул подвал с самой довольной улыбкой на тонких губах.
Еще б не радоваться! Эта ведь – Марта Ашенбах-Носке – не какая-нибудь оболганная завистливыми соседками деревенская дурочка, а самая настоящая колдунья! Доказательств хватало, многие обращались к «доброй Марте» за помощью: кому кровь заговорить, кому любимого приворотить, кому просто так – погадать на суженого, а кому – и порчу заговором навести! Порчу, правда, ведьма – еще до кнута – отрицала напрочь, а в остальном призналась сразу, без всяких пыток. Ведунья! И бабка ее, старуха Носке, тоже была ведунья, а прабабку сожгли на костре. Выходит, не простая ведьма – потомственная. А прикинулась тут дурочкой – мол, не бейте, я все скажу! Скажешь, скажешь, куда ты денешься? А вот чтоб не били – шалишь! Порядок – он и есть порядок, сказано: без пытки нельзя, значит – нельзя. А уж он, отец Йозеф, да такую-то ведьмочку – со всем удовольствием.
– Гуго! Колдунью в каморку отведи – пущай выспится. Да дай ей воды и краюшку хлеба – не дай бог, еще помрет раньше времени.
Войдя в свою келью, настоятель уселся на большую кровать под сверкающе-желтым шелковым балдахином и, бросив взгляд на висевшее в углу распятие изысканной миланской работы, посмотрел на недавно зажженные послушником свечи. Одна сильно коптила – недоглядел послушник-то, уж придется наложить на него епитимью. Свечки монастырем покупались хорошие, из доброго русского воска, правда, на всю братию, конечно, не шли – горели только в церкви да в кельях самых уважаемых братьев, включая самого аббата и отца кастеляна.
В обставленной дорогой мебелью келье имелась потайная дверца, через которую можно было пройти в монастырский сад и даже выйти подземным ходом в город, в расположенный напротив обители дом одного уважаемого бюргера, связанного со святыми братьями общими финансовыми делами, ныне, увы, пришедшими почти в полное расстройство благодаря появлению сильных конкурентов в лице некоего Ганса Фуггера, вынырнувшего вдруг неизвестно откуда. Еще год назад никто про него и знать-то не знал, а тут, ишь ты – и мельницы у него, и повозки, и доходные дома и – изобретение дьявола! – станки для печатания книг! Многие из этих книг давно на костер просились… вместе с теми, кто их печатал.
И пошли бы на костер, а как же! Если б не высокий покровитель – епископ Альбрехт. Ухх…
Вполголоса выругавшись, отец Йозеф заскрипел зубами с такой силой, что еле-еле услыхал донесшийся
– А! Входи, входи, брат Арнольд! Нынче я тебя что-то заждался.
Быстро поднявшись, аббат отворил дверь, впуская в келью невысокого монаха в темной сутане, с узким, вечно озабоченным чем-то лицом и забавным венчиком желтых волос вокруг обширной лысины. Этакий нимб, прости господи.
– Ну, брат Арнольд, какие у нас новости?
– Мельницу наши люди разрушили, – усевшись на предложенный настоятелем стул, доложил брат Арнольд. – Теперь-то ее уж не скоро восстановят. Молодец брат Дитмар, справился, а я уж, грешным делом, думал…
– Что ты думал, брат, меня не интересует. – Отец Йозеф прошелся по келье и скривил губы. – О наших врагах узнал что-нибудь?
– Узнал, а как же! – с готовностью закивал монах. – О Гансе Фуггере сказать особенно нечего – он с рождения в Аугсбурге живет, и предки его здесь жили. Ничем особым не выделялся, но дела вел с умом…
– Из-за этого и разбогател?
– Не только. – Брат Арнольд потер ладони и усмехнулся: – Компаньон ему попался хороший.
– Компаньон? А, это ты об этом… о Георге из Константинополя… Наверняка схизматик, хоть он и утверждает обратное! Ухх! В подвал бы его к нам…
– Нельзя в подвал, отче…
Аббат отмахнулся:
– Понимаю, что нельзя – в покровителях-то сам епископ. Ничего! Дай бог, недолго Альбрехту осталось… Что ты так смотришь, брат Арнольд? Что-то добавить хочешь?
– Много чего, – блеснув лысиной, закивал монах.
– Ну, так говори, говори! Внимательно тебя слушаю.
– Он очень странный человек, этот Георг… неизвестно откуда. Говорит, что грек, но по-гречески не разговаривает, по крайней мере – никто того не слышал. Появился он в городе не так и давно, поначалу связался с жонглерами – помните, отче, те гнусные мистерии, на которые все валом валили?
Настоятель сверкнул глазами:
– Да уж помню. Я бы их всех тогда еще в подвал упрятал, да только епископ… Знали, к кому подвалить – хитрые.
– Балаган этот, потом – ездящие всегда по одному и тому же маршруту повозки, станки печатные, – разгибая пальцы, негромко перечислил брат Арнольд. – Все это новое, чудное, чего никогда раньше не было. И появилось все тогда, когда явился и этот вот Георг, господин более чем странный! Знаете, святый отче, я сильно подозреваю, что он – колдун!
– Что-о… – Настоятель от неожиданности икнул и схватил стоявшую на резном столике кружку с водой. – Колдун, говоришь? Ну, с этим-то мы разберемся, какой-никакой опыт имеется. Стой! А с чего ты так решил-то? Прознал что?
– Мы четыре раза подсылали к нему людей – чтоб просто проучить, избить… Он справился с ними голыми руками!
– Да, помню, помню, – досадливо махнул рукой аббат. – Надо было не брата Дитмара посылать, а кого-нибудь похитрее.
– Два раза мы устраивали засаду, трижды подсылали убийц. – Монах пригладил растрепавшийся венчик. – Георг благополучно ускользал, словно все про них знал…
– Да не мог он знать!
– И я думаю, что не мог. Значит – предвидел. Ведун! Много чего знает… Но и я зря времени не терял.