Император умрет завтра

Гончаров Анатолий Яковлевич

Лаврентий Берия не знал того, что знал Сталин: Радек получил информацию из клиники в Карлсбаде, куда год назад была направлена на обследование Надя, и сообщил Бухарину, что она обречена.

– Погоди, Лаврентий!.. Мне тоже этого достаточно. Но почему ты думаешь, что все это так сильно подействовало на нее? Про жену Павла она знала, что это чушь!..

– Я не знаю, что именно на нее подействовало... В мае 1814 года Жозефину де Богарне поставили перед выбором: либо она отправляется на Эльбу с ядом для Наполеона, либо будут обнародованы доказательства ее многолетнего сотрудничества с министром полиции Фуше. Жозефина предпочла сама выпить яд.. Надежда Аллилуева

должна была выстрелить и Сталина. Она свято верила в Бухарина... Но что-то переменилось в ту ночь. Я не знаю что. Она сумела выстрелить только в себя...

– Значит, убийца - Бухарин, - сдержанно произнес Сталин, пристукнув по столу рукой, в которой была зажата потухшая трубка.
– А я не уберег...

– Не один Бухарин, - возразил Берия.
– В нравственном смысле более других повинен тот, кто говорил с нею последним.

– Ну!..
– сказал Сталин, поднимая желтеющие от застарелой злобы глаза.
– Все!
– сказал император.

Глава двенадцатая КУКУШКА СТОНЕТ

Надежду Аллилуеву убивали с нежностью, хоронили со страхом, а вспоминали с равнодушием.

Один Сталин думал о ней тяжело и не скрывал того что думал: "Она искалечила всю мою жизнь...".

Сталину были омерзительны письма Бухарина, которые тот слал из тюрьмы с периодичностью, с какой человек посещает туалет: "Мне было необыкновенно, когда удавалось быть с тобой. Даже тронуть тебя удавалось... Я пишу и плачу...".

Отзвуки размазанных рукавом всхлипов.

Он, кажется, путает Сталина с Надеждой...

Догадка некорректна, но психологически точна. Для сломленного арестом и неволей Бухарина, жертвы которого вопреки логике неожиданно поменялись местами, - Иосиф Сталин и Надежда Аллилуева совместились в один образ, решающий теперь его судьбу "в бархате всемирной пустоты".

Бухарин хочет только одного - жить.

Жить в любом обличье, на любых условиях, под любой фамилией. О том и умоляет, галлюцинируя почти физической любовью к вождю. Все его сорок три письма к Сталину - это перевернутая психика, истеричный вопль отвергнутого любовника: "Я стал питать к тебе чувство родственной близости, громадной любви, доверия безграничного...".

Насчет "родственной близости" - это он, конечно зря. Его письма члены Политбюро читают "вкруговую".

Чтобы сделаться поэтом, надо или влюбиться, или жить в бедности - так когда-то считал Байрон, незнавший, что такое бедность. Так теперь считает и Бухарин, поющий о любви в условиях строгого режима следственного изолятора. Он чистит парашу и сочиняет "Поэму о Сталине".

Герой поэмы деликатно просит воздержаться от стихосложения в его честь. Он может простить, автору многое. И прощал. Надежды Аллилуевой он ему не простит.

С Берией Сталин больше не говорил об этом.

То, о чем они теперь говорили, можно свести к одной туманной фразе: слишком общественное существование делает само существование механическим. Поверхностный смысл формулы опирается на ступенчатые восторги Маяковского, а глубинный - дает понять, что "в бархате советской ночи" политически активной становится физиология. Сталин угрюмо отгородился от всех Аллилуевых и Сванидзе. Почти не ездил на дачу в Зубалово. Ядовитой занозой в душе стал сын Яков от первой жены - Екатерины Сванидзе. Партийные супруги соратников распустили сплетню о том, что у Якова был роман с Надеждой Сергеевной и что именно она склонила его к предосудительной связи.Сплетня имела своей нехитрой целью отвести по возможности угрозу от того, кто нежно убивал.

Дескать, Бухарин любил, но любил - вождя, в то время как несчастная Н.С. имела неосторожность обратить, женское внимание на тоскующего в кремлевском одиночестве Якова.

И Бухарин рефреном твердил о своей косноязычной любви - все сходится. Одному Якову ни до кого нет дела. Потому и появилась одновременно с рубиновыми звездами на башнях вкрадчивая одесситка Юлия Мельцер, разведенная с заместителем министра внутренних дел Украины Бессарабом. Бросила дом детей, бросила все. И теперь сияет кроткой благодатью. Такая любовь.

Яков с неслыханным упрямством заявляет, что они с Юлией навеки полюбили друг друга. Не желает знать ни горьких истин опыта, ни суровых слов отца, ни тем более кавалерийского резюме Буденного: "Завербовала на базе бабской части!"

Полюбили.

Что делать? Как убедить его, что это не любовь и даже не что-то другое, похожее на любовь, а политика в чистом виде, и сам он в конце концов станет жертвой этой политики?..

О том и разговор.

– Он что, действительно пятый у нее? Ты проверял?

Берия помялся.

– Там совсем другой порядок цифр...

– Покажи!..
– Сталин протянул руку за фотографией

Лаврентий дал ему целых три: эффектно запечатленная старательным объективом - "Юнона" одесского полусвета. Понятно, отчего спятил Яков. Непонятно, как сделать, чтобы физиология осталась вне политики.

Берия знает как. Все уже было. Все уходило и возвращалось, блистая обманчивой новизной, и нет ничего нового под солнцем.

Юлию Мельцер пригласили на беседу к начальнику личной охраны Сталина генералу Власику: надо обсудить, где будут жить молодые, как они будут жить. Дела житейские, одним словом. А режим - пропускной.

Беседа как беседа.

В ожидании генерала Юлия может пока попить чаю или кофе. На столе шоколадные конфеты, фрукты.Кофе?.. Один момент. Сейчас будет кофе. Рука дежурного офицера неловко дрогнула, и на белом муслиновом платье бывшей примадонны одесского кафешантана расплывается безобразное коричневое пятно. Ах, какая досада!.. Но ничего, беда поправима. Время еще есть. Юлия может пройти по коридору и комнату, где имеется все необходимое, чтобы замыть пятно и быстро высушить платье.

Она в замешательстве. Тем не менее охотно направляется в указанную комнату, где, вполне возможно, имелась и вода, и все прочее для устранения последствий маленькой катастрофы.

Но был там и генерал Власик.

– Снимай все это!..
– сказал генерал, не утруждаясь галантностью.

Она все поняла и не стала возражать. Может, так принято здесь? Может, это даже и к лучшему, что так принято?..

Фотографий Якову потом не стали показывать - слишком уж самозабвенно его супруга доказывала право быть причисленной ко двору.С Яковом обошлось без документальных подробностей. Ни он, ни она никогда более не появлялись там, где делается большая политика и где так неловко подают кофе.

Экклезиаст мудр и ненавязчив - смотрите сами: все было уже в веках, бывших прежде нас, и нет ничего нового под солнцем. Просто у людей нет памяти о прежнем. Да и о том, что будет не останется памяти у тех, которые придут после.

Юной комбатантке Полине Фурье тоже было нипочем согласиться замыть платье в доме военного коменданта Каира генерала Дюпена, но в задних комнатах ее ждал сам император, и этот эпизод стал исторической пикантностью Египетского похода.

Подвижнический азарт вкрадчивой одесситки носил совсем другой характер. И конец, естественно, тоже был другим.