Имортист
Шрифт:
Не знаю, родилась ли Таня у богатых и красивых родителей, или же она и есть результат дивной комбинации генов, но сейчас она аристократка и по внешности, и по духу, и по положению.
– Прости, – сказал я, – что не встретил…
– С цветами у Боровицкой башни?
– Где скажешь…
Она бросилась ко мне, тут же остановилась, не зная, как вести себя в кремлевских апартаментах. Я раскинул руки, но она и тогда не сдвинулась с места, бледное лицо и чуть припухшие глаза, вздернутый подбородок, страх и одновременно вызов во
– Таня, – шепнули мои губы, – ох, Таня…
Сам подошел и обнял, тут же прильнула всем телом, стараясь влезть в меня, раствориться, спрятаться от чужого неуютного мира.
– Как без тебя бывает холодно…
– А мне? – спросил я. – Таня, мужчинам еще больше, чем женщинам, нужна поддержка. А лучшая поддержка – это женщина, сопящая за спиной. Всегда чувствуешь, что отступать некуда. Ведь мы всегда воюем…
Она послушно ступала рядом, стараясь попадать в ногу. Я усадил ее в кресло, тронул кнопку вызова. Появилось лицо Александры, подчеркнуто нейтральное, как у красивого, но неодушевленного робота.
– Да, господин президент?
– Не пускай ко мне никого в ближайшие полчаса.
– Хорошо, господин президент.
В ее голосе звучало неодобрение, но в то же время готовность исполнить приказ в любом случае, даже если Казидуб ворвется во главе танковой колонны.
Я услышал подавленный всхлип, Таня вытерла зарождавшуюся слезу, прерывисто вздохнула:
– У меня сегодня был долгий разговор с… мужем.
Она чуть запнулась перед последним словом, с каждым днем дается все труднее, я поторопился спросить:
– И что он сказал?
– Ну, две трети тебе неинтересно…
Я снова торопливо кивнул, хотя как же неинтересно, прямо сгораю от любопытства, но мы то, что выказываем, а не то дерьмецо, чем заполнены внутри, и потому тут же согласился:
– Да-да, но что в оставшейся трети?
– Катюша, – ответила она убитым голосом. – В оставшейся трети, как сам понимаешь, Катюша. Все остальное – мелочи, тебе просто неинтересно.
Голос мой прозвучал неестественно ровно, словно он, голос, шел отдельно от меня по натянутой проволоке над пропастью:
– И… что?
– Я рассказала все о нас. Впрочем, он и так знал. Я и раньше не скрывала, ты знаешь. Да он и не обращал внимания на такие пустяки, как секс на стороне. Это раньше из-за таких дел скандалили, а еще раньше вообще убивали, если не врут. Но когда я сказала, что у меня с тобой серьезно, он встревожился. Насчет любви, по-моему, он и сейчас не верит, ну кто в наше время любит, однако ты президент, а это значит – у любого сможешь отнять хоть фирму, хоть женщину.
Я поморщился:
– Неужели он такое сказал?
– Нет, но это говорят в его окружении. Слишком многим известно, что мы с тобой встречались еще в то время, когда ты только-только создавал свою религию.
– И что говорят?
– Да ерунду всякую…
– Какую?
– Я ж говорю, всякую. Но это его
Она невесело усмехнулась, я крепче прижал, ее щека легла на мою грудь.
– А что насчет Катюши?
– Я заикнулась, что нам всем, возможно, было бы лучше, если бы я… словом, перешла к тебе. Катюшу, понятно, взяла бы с собой.
– Буду счастлив, – вырвалось у меня, – но как…
– Конечно же, он о таком даже слушать не захотел. Извини, но его слова ранили меня очень больно…
– Я его убью!
– Нет, он прав. Ты сам поймешь, что он прав. Он сказал, что если я уйду, то и так накажу его… без всякой вины с его стороны. А если еще заберу и ребенка, то это будет наказание вдвойне. Ведь он, прости, Бравлин, очень любит и меня и Катюшу!.. И он ну ничуть не виноват, что я встретила тебя. Я просто не могу так… Он сказал также, что я могу родить еще, а вот у него уже не будет больше детей… никогда.
Голос ее прервался, слезы прорвали запруду и хлынули по щекам блестящими дорожками. Я сжался, молчал, сказать нечего. Все, что ни брякни, глупо или бестактно. Молча обнял, она прижалась всем телом, рыдала горько и безутешно. Мы – хорошие люди, во всяком случае, стараемся поступать всегда правильно и достойно. Будь он подонком, я бы с легкостью наплевал на его гражданские права. Я не демократ, чтобы соблюдать права всякой дряни, но он нормальный достойный человек, сын своего времени, однако не скатился ни в какие гнусности, хороший работник, хороший сын и хороший муж, а также хороший отец. Он будет страдать, когда заберу Таню, а если еще и ее дочь – страдать больше. Вообще, если говорить только о Катюше, то я ее люблю, так сказать, опосредованно, как дочь моей Тани, а он любит ее, как свою дочь, его плоть и кровь…
Я прошептал, не зная, что сказать:
– Таня, я уже сказал однажды, что у меня никогда не будет других женщин.
Она шепнула мне в грудь:
– Ты сам знаешь, что у меня тоже… как отрезало с другими, даже с мужем. Глупо, конечно, но я никому не даю к себе притронуться, как монахиня какая… Дура, знаю, но я берегу и лелею свою дурость…
На дисплее беззвучно замигал огонек. Я коснулся клавиши, возникло лицо Александры.
– Господин президент, через семь минут у вас встреча с главой Центробанка.
– Да, – ответил я после паузы, – помню…
– А следом, – добавила она, – с группой предпринимателей из Франции. Они уже прибыли, их стараются занять, показывая Кремль…
– Через семь минут, – сказал я, – я приму главу Центробанка в большом зале. Если не ошибаюсь, приглашены также министр экономики и министр финансов?
– Да, господин Леонтьев уже прибыл.
– Я буду, – ответил я.
Таня поднялась, в глазах печаль, но сумела выдавить улыбку.
– Труба зовет, господин президент?