Иметь и хранить
Шрифт:
— Ей-богу, она ручная! — воскликнул Дикон. — Должно быть, это та самая пума, сэр, которую приручил Нантокуас. Наверное, он держал ее во дворе дома мастера Ролфа.
— И она услыхала наши шаги и увязалась за нами, — подхватил я. — Так вот кто был тот третий, о котором толковал стражник!
Мы пошли дальше, и пума, приноровясь к нашему шагу, двинулась вслед за нами. Время от времени мы оглядывались на нее, однако она не внушала нам страха.
Что до меня, то мне подумалось, что встреча с пумой, пожалуй, самая безопасная из тех, которые предстояли мне нынче ночью. К этому времени я уже почти перестал надеяться — или бояться, — что в конце пути меня ждет свидание с женой. Уединенная тропа, ведущая в ночной лес, глубокая темная
Хижина, в которой мне была назначена встреча, стояла в том месте, где перешеек соединялся с берегом реки. По одну сторону от нее текла река, по другую начинался безбрежный лес. Об этой хижине шла дурная слава, и никто не жил в ней с тех самых пор, как плантатор, который построил ее для себя, повесился на ее пороге. Заброшенный дом разрушался; летом вокруг него вырастали гигантские сорняки, а под сгнившим, проломившимся полом селились ядовитые змеи; зимой его заметало снегом; и во всякое время года птицы беспрепятственно влетали и вылетали в его распахнутую дверь и не забитые досками окна. Сегодня дверь была затворе на и окна чем-то прикрыты, но через щели между брел нами сквозил красный свет; в хижине горел огонь, стало быть, кто-то пришел на свидание.
Кругом стояла давящая тишина, нарушаемая лишь журчанием реки в сухих тростниках, да доносящимися из глубин леса воплями какого-то ночного зверя. Дверь, покоробившаяся и просевшая, была только закрыта, но не заперта изнутри на засов, о чем свидетельствовала непрерывная полоса красного света, проходящая вдоль косяка. Я бесшумно приоткрыл ее и заглянул внутрь хижины.
Я ожидал найти ее либо пустой, либо заполненной людьми, однако я ошибся. Она была освещена одиноким факелом и тем огнем, что горел в очаге. Перед очагом стоял грубый самодельный стул, на нем застыла маленькая тонкая фигурка, с головы до ног закутанная в черный плащ. Голова ее была опущена, лицо закрыто плащом, вся поза выражала усталое безучастие и удрученность. Внезапно до меня донесся долгий трепетный вздох, и голова под плащом стала склоняться все ниже и ниже, словно под гнетом нарастающего отчаяния.
В душе моей все перевернулось. Несколько мгновений я стоял, словно пораженный громом. Пока я добирался сюда от тюрьмы, у меня было достаточно времени для всяческих догадок о подвохах и западнях, ожидающих меня в этом уединенном доме. И вот передо мною была тоненькая фигурка у очага, я видел ее изящную, полную печали позу, поникшую голову, догадывался, что она плачет, — и все мысли оставили меня, кроме одной — утешить ее как можно скорей. Дикон попытался было удержать меня, но я стряхнул его руку, распахнув дверь, бросился к очагу, торопливо шагая по неровному скрипучему полу, и склонился над сидящей возле него одинокой фигурой.
— Джослин, — сказал я, — я пришел на твой зов.
Говоря, я положил руку на склоненную, окутанную плащом голову. Голова поднялась, плащ сдвинулся — и в глаза мне взглянул итальянский доктор.
Я окаменел, точно под взглядом Медузы Горгоны[130]. Будто подернутые пленкой глаза, усмешка, которую можно было бы назвать издевательской, если бы она не была столь трудно уловимой, бледное лицо, источающее злорадство, я смотрел и смотрел, и сердце мое объял томительный холод.
Но все это длилось лишь мгновение: крик Дикона привел меня в чувство. Я отскочил к дальней стороне очага и очутился лицом к лицу с последним из королевских фаворитов. За его спиной виднелась открытая дверь, а за ней — тесная, тускло освещенная прихожая. Он стоял и глядел на меня с таким наглым неприкрытым торжеством, что стерпеть это было выше человеческих сил. В руке он держал обнаженную шпагу, драгоценные камни на ее эфесе сверкали в отблесках пламени, а на его смуглом, идеально красивом лице сияла насмешливая улыбка.
Я улыбнулся ему с не меньшей дерзостью,
Я окинул взглядом хижину в поисках какого-нибудь оружия. Не увидев ничего подходящего, кроме толстого, наполовину прогоревшего факела, я бросился к нему и выдернул его из гнезда в стене. Дикон схватил из очага ржавую кочергу, и мы вместе приготовились дать отпор шпаге Карнэла и короткому трехгранному кинжалу, который выхватил из бархатных ножен итальянец.
Лорд Карнэл рассмеялся, прочитав мои мысли.
— Вы ошибаетесь, — невозмутимо проронил он. — С меня довольно и того, что капитан Перси знает: я не боюсь сразиться с ним. Но на этот раз я играю наверняка.
Повернувшись к наружной двери, он повелительно поднял руку — и тотчас же комната заполнилась людьми. Красно-коричневые тела, обнаженные, если не считать набедренных повязок и головных уборов, бесстрастные, размалеванные черной краской лица, не ведающие жалости глаза, — теперь я знал, зачем мастер Эдвард Шарплес ходил в лес, и за какую услугу было заплачено тем серебряным кубком. Мы с паспахегами были давними врагами, и их часть сделки наверняка доставит им немалое удовольствие.
— Мои собственные слуги, к сожалению, не смогли участвовать в этом предприятии, поскольку я отослал их домой на «Санта-Тересе», — пояснил милорд, не переставая улыбаться. — Но я еще не настолько обеднел, чтобы быть не в состоянии нанять других. Само собой, Никколо мог бы прикончить вас еще минуту назад, когда вы склонились над ним с такой любовью и с такими нежными словами. Однако в этом случае река могла бы выбросить ваш труп на берег, и начались бы ненужные толки. Мне говорили, что в делах подобного рода индейцы куда более искусны и не оставляют никаких следов.
Не успели эти слова слететь с его уст, как я отшвырнул факел и ринулся на него, стиснул запястье руки, в которой он держал шпагу, и впился пальцами в его горло. Он изо всех сил вырывался, и, борясь друг с другом, мы то шарахались вперед, то пятились назад, и мне чудилось, будто в глаза мне бьет яркий свет, а в ушах отдает мощный гул прибоя. Краснокожие руки хватали меня за одежду, острые ножи жаждали выпить мою кровь, но мы с Карнэлом так стремительно вертелись и изгибались, что индейцы не решались пустить в ход ни руки, ни ножи, опасаясь поразить не того человека. Сквозь шум в ушах я слышал, как сражается Дикон и подумал, что завтра женщины паспахегов будут выть и стенать по убитым воинам. Между тем милорд напряг все силы, почти высвободил запястье из моей хватки, и лезвие его шпаги порезало мне руку так, что потекла кровь. На деревянном полу образовалась лужица, в которой я поскользнулся и чуть не упал.
Двое паспахегов умолкли навеки. Теперь Дикон держал нож того из них, что пал первым, и с его лезвия капала кровь. Итальянец, проворный и юркий как змея, сновал возле нас с Карнэлом, стараясь пустить в дело кинжал, чтобы помочь своему господину. Мы оба тяжело дышали, глаза наши застилала кровавая пелена, в ушах гремело море. Внезапно шум схватки рядом с нами затих; это могло означать только одно: Дикон либо убит, либо пленен. Я не мог обернуться, чтобы взглянуть, что с ним сталось. В неистовой ярости я загнал своего противника в угол хижины — тот самый, в котором, как оказалось, расположилась пума. Он пнул ее каблуком, чтобы не путалась под ногами, и предпринял последнее отчаянное усилие, чтобы отбросить меня прочь. Я сделал вид, что слабею, и тотчас, собрав все силы, с грохотом припечатал его к полу. Шпага теперь была у меня, и, ухватив ее за клинок, чтобы укоротить, я нацелил острие прямо ему в горло, но тут мою руку резко дернули назад. Мгновение — и полдюжины крепких рук оттащили меня от поверженного мною врага, и один из дикарей ловко накинул ремень из оленьей кожи мне на локти и туго привязал их к бокам. Игра завершилась, и теперь мне оставалось только одно — расплатиться, не поморщившись.