Имаджика
Шрифт:
– Папа ведь уже не вернется домой, верно?
Юдит обернулась и постаралась встретиться с косоглазым взглядом Хои-Поллои, что было не так-то легко.
– Да, – сказала она. – Скорее всего.
Хои-Поллои посмотрела на потрескавшийся асфальт у нее под ногами.
– Думаю, я поняла это с самого начала, – сказала она, – но просто не могла с этим примириться. – Потом она снова подняла взгляд, который, вопреки ожиданиям Юдит, не был затуманен слезами. Собственно говоря, она выглядела почти счастливой, словно это признание облегчило ей душу. – Мы ведь обе одиноки,
– Да, похоже на то.
– Стало быть, нам лучше держаться вместе. Так нам обеим будет лучше.
– Спасибо, что ты обо мне заботишься, – сказала Юдит.
– Мы, женщины, должны поддерживать друг друга, – сказала Хои-Поллои и двинулась вслед за Юдит.
Миляге показалось, что Изорддеррекс уснул, и теперь ему снится бредовый сон о самом себе. Черная пелена нависла над дворцом, но улицы и площади были полны чудес. Реки вырывались из трещин в асфальте и пускались в пляс вверх по склону холма, плюясь своей пеной прямиком в лицо озадаченному закону земного притяжения. Вокруг каждого фонтана сиял разноцветный ореол, яркий, словно стая попугаев. Ему пришло в голову, что для Пая это зрелище было бы настоящим пиршеством, и он стал мысленно отмечать каждую попадавшуюся по дороге странность, чтобы рассказать обо всем мистифу, когда они вновь будут вместе.
Но не только чудесами был полон город. Вокруг рек и радуг простиралась выжженная пустыня, в которой женщины, едва заметные на фоне обуглившихся руин своих собственных домов, оплакивали погибших. И только Кеспарат Эвретемеков, перед воротами которого он в настоящий момент стоял, похоже, был нетронут поджигателями. Однако в нем не было видно ни единого обитателя, и Миляга отправился бродить по пустынным улицам, шлифуя в уме новый набор предназначенных для Скопика оскорблений. Лишь через несколько минут он увидел того, кого искал. Афанасий стоял напротив одного из деревьев, посаженных вдоль бульваров Кеспарата, и созерцал его в состоянии полного восхищения.
Крона была довольно пышной, но не настолько, чтобы скрыть от глаза конфигурацию ветвей, и Миляге не обязательно было претендовать на роль Христа, чтобы понять, насколько удобно прибить к ним человеческое тело. Приближаясь, он несколько раз позвал Афанасия по имени, но тот, похоже, совсем замечтался и не оглянулся даже тогда, когда Миляга встал у его плеча. Однако, он все-таки удостоил его ответным приветствием.
– Ты прибыл как раз вовремя, – сказал он.
– Самораспятие, – сказал Миляга в ответ. – Вот это будет чудо.
Афанасий наконец повернулся к нему. Лицо его было болезненно-желтым, а лоб – весь в крови. Он оглядел шрамы на лбу у Миляги и покачал головой.
– Уже двое, – сказал он и вытянул вперед руки. На ладонях виднелись раны, природа которых не вызывала никаких сомнений. – А такие у тебя есть?
– Нет. А это... – Он указал на свой лоб, – ...вовсе не то, что ты думаешь. Зачем ты так себя уродуешь?
– Я не уродую, – ответил Афанасий. – Я проснулся с этими ранами. Поверь, я совсем этому не рад.
Лицо Миляги приняло скептическое выражение, и Афанасий принялся
– Я никогда этого не хотел, – сказал он. – Ни стигматов, ни снов.
– Так почему ж ты тогда уставился на это дерево?
– Я голоден, – ответил Афанасий. – Просто я прикидывал, хватит ли у меня сил на него забраться.
Миляга проследил за взглядом Афанасия и на верхних ветках увидел целые грозди фруктов, созревших под жаркими лучами Кометы. Внешне они напоминали мандарины, но были полосатыми.
– Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь, – сказал Миляга. – Во мне слишком мало материи, чтобы я мог за них ухватиться. А стрясти ты их не можешь?
– Да я пробовал. Ну ладно. У нас есть дела и поважнее моего голода...
– Для начала забинтовать твои раны, – сказал Миляга. – Я не хочу, чтобы ты истек кровью до начала Примирения.
– Ты имеешь в виду эти? – спросил Афанасий, опуская взгляд на свои руки. – Да нет, кровь течет и останавливается сама, когда захочет. Я уже к этому привык.
– Ладно, тогда нам надо найти тебе что-нибудь поесть. Ты не заглядывал в дома?
– Я не вор.
– Не думаю, чтобы кто-нибудь вернулся сюда, Афанасий. Давай найдем тебе какое-нибудь пропитание, пока ты не околел с голоду.
Они подошли к ближайшему дому, и после нескольких ободряющих наставлений Миляги, который был немало удивлен такой щепетильностью, Афанасий вышиб дверь ударом ноги. Дом либо стал жертвой мародеров, либо был покинут хозяевами в большой спешке, но кухня была не тронута, и там нашлось немало съестного. Афанасий приготовил себе сэндвич, запачкав кровью хлеб.
– Меня одолел такой голод, – сказал он. – Я полагаю, ты постился, не так ли?
– Нет. А что, надо было?
– Каждый решает по-своему, – ответил Афанасий. – У каждого – своя дорога на Небеса. Я, к примеру, знал человека, который мог молиться, только примотав к чреслам целое гнездо зарзи.
Миляга поморщился.
– Это не религия, это какой-то мазохизм.
– А мазохизм, по-твоему, не религия? – спросил Афанасий. – Ты меня удивляешь.
Миляга был поражен, убедившись, что Афанасий обладает определенными способностями к остроумию, и обнаружил, что стал относиться к нему куда теплее, чем до этого разговора. Возможно, в конце концов они и сумеют поладить, но любое примирение будет иметь поверхностный характер, если не состоится разговора о Просвете и о том, что там произошло.
– Я должен попросить у тебя прощения, – оказал Миляга.
– Вот как?
– За то, что произошло в лагере. Ты потерял множество своих людей, и все это из-за меня.
– Сомневаюсь, что события могли развиваться как-то иначе, – сказал Афанасий. – Никто из нас не знал природы тех сил, с которыми мы столкнулись.
– Не уверен, что знаю ее сейчас.
Лицо Афанасия помрачнело.
– Мистиф причинил много несчастий, послав к тебе свое привидение.
– Это было не привидение.
– Так или иначе, это потребовало от него колоссального усилия воли. Я уверен, что Пай-о-па знал о том, чем это грозит ему самому и моим людям.