Илларион
Шрифт:
Встреча с монстром не состоялась, однако гость все же нашел чего испугаться – резко развернувшись и направив фонарик на полки, он увидел огромное самодовольное лицо, смотревшее на него с масляного холста, и рефлекторно отскочил назад. Картина была заточена в рамку и прикрыта тонкой прозрачной пленкой, будто Сибилла время от времени спускалась, чтобы посмотреть на нее, и потому не использовала другой материал для защиты картины от пыли, бактерий и прочих убийц краски. Мужчина лет сорока, красивый, статный, уверенный, в глазах храбрый огонь, а улыбка гордая, властная и надменная. Он взирал на писателя свысока и в бездушном взгляде явственно читалось, что Айзек для него – полнейшее ничтожество. Портрет был выполнен в стиле реализма девятнадцатого века, удивительные мазки складывались в безупречные формы и передавали игру теней, цвет, лицевые особенности, морщинки и волосы с предельной точностью и живостью. Тем
Недовольно фыркнув, он собрался продолжить поиски вина, но увидел, что на полках за портретом целыми стопками лежали и другие картины. Видимо, подготовленные к транспортировке, они были укрыты плотной тканью и перетянуты скотчем, хранить их здесь долго явно не собирались. Чтобы взглянуть на запечатанные картины и при этом не оставить никаких следов повреждений на обертке, потребовалось бы много времени и усилий. Айзек спустился в подвал только на пару минут – раздобыть бутылку вина к обеду и вернуться назад. Его отсутствие наверху не могло продолжаться дольше, и писателю, как шпиону за линией фронта, пришлось быстро найти стеллаж с вином, выбрать правильный сорт и побежать к лестнице. К чему было скрывать откровенный интерес к загадочным картинам? Почему не позвать Сибиллу в подвал и напрямую не попросить разрешения посмотреть, что же скрывают эти упаковки? Причины такой осторожности Айзек разглядел не сразу, но когда уделил анализу немного времени, то без труда понял – Джейн его надоумила, и неслабо. Семена сомнения, посаженные ею в разум писателя, дали первые ростки.
На веранде Айзека ожидал небольшой круглый стол, полностью обставленный пленительными яствами. Сибилла ловко перехватила бутылку вина из его рук и провернула в ладони этикеткой вверх.
– Посмотрим, что ты выбрал… К слову, некоторые из тех бутылок Гаспар купил до того, как мы с ним впервые встретились. – С этими словами она взяла штопор и вогнала его в пробку.
– Вообще-то это мужское занятие.
– Мы установили, что ты далеко не сомелье, Айз. В связи с этим предлагаю отойти от сексистских убеждений. Садись и раскрой чакру обжорства, женатик.
Начало трапезы ознаменовал характерный хлопок, следующий за вытащенной пробкой. И салат, и основное блюдо были настолько восхитительными, что интерес Айзека к предметам искусства в подвале остыл до той температуры, когда его можно было без труда отодвинуть в сторону без угрозы ожога. Разбавленная милыми шутками болтовня ни о чем стала отменной приправой к застолью. Вся умиротворяющая обстановка – плеск воды в бассейне, мягкий свет, бивший сквозь листву и обтекавший стены дома, великолепные кулинарные произведения с пикантным вкусом, неотразимая улыбка на щетинистом лице писателя, – переместила Сибиллу в пространство, где она могла наслаждаться каждой крупицей этого прозаичного и в то же время сладкого момента. Она отложила разговор о первых результатах ее творчества и решилась начать его лишь тогда, когда оба школьных друга переместились на шезлонги и в свободном, праздном ритме опустошали винные бокалы.
– Вчера я снова попробовала приступить к написанию книги, учтя твои последние комментарии и рекомендации, – промолвила Сибилла, заставив Айзека мгновенно развернуться к ней.
– Каковы успехи?
– Я хочу, чтобы ты взглянул и определил сам.
– Конечно! В чем вопрос?! – воодушевленно отозвался писатель.
Хозяйка уверенно поднялась с лежака и скрылась в зале. Ждать ее возвращения долго не пришлось, она вернулась с распечатанной стопкой бумаги в руках и вручила ее мастеру писательского дела. Название большими буквами было напечатано в самом верху первой страницы, и вид его покрыл кожу Айзека трусливыми мурашками, предвестниками животного страха и будоражащего восхищения. «Клетка из костей». Поразительно, каким интригующим преддверием книги может служить ее название. Писатель сразу проникся чувством, что сам текст впечатлит его не меньше.
Десять печатных страниц погрузили Айзека в транс. Он ни на мгновение не мог оторваться от чернильного воплощения Сибиллы, обретшей глубокомысленное и невероятное перевоплощение в буквенных символах. Потрясающие конструкции из слов, меткие, проницательные и мудрые фразы, из одной строки в другую перетекали искренние чувства и переживания, жизнь творца явственно проглядывала там, за гранью вырисованных принтером черных символов на белой дышащей бумаге.
Айзек аккуратно шел по дорожке истории, боясь не доглядеть скрытый смысл и пропустить нечто
«Стоп, кто ведет повествование?» – сперва Айзеку виделся очевидным ответ на этот вопрос, поскольку именно будни Сибиллы, размеренные, но обогащенные серьезными рассуждениями, описывалась в истории. В этом не было никаких сомнений – знакомый испанский город у океана, п-образный дом с бассейном во внутреннем дворе, умерший два года назад муж и потерянное прошлое, сквозящее в стиле самолюбие… Откуда взялся Илларион – имя, которым, ко всему прочему, Айзек наделил антагониста из собственной книги? Писатель вновь сосредоточенно уставился в текст. Его глаза, разгадывавшие странную и цепляющую головоломку, метались по завершающей странице, и на самых последних словах Айзек почувствовал себя бешено мчащимся локомотивом, на всех парах срывающимся в обрыв с обрезанных рельс – книга заканчивалась на месте, интриговавшем и пугавшем, оставлявшим неспокойный холодок внутри, но и зажигавшим маленькую искорку надежды, побуждавшую двигаться вперед и желать продолжения. Сила и мощь писательского перевоплощения Сибиллы сжали сердце первого читателя в кулаке, дышать было тяжело, мысли путались и спотыкались друг о друга, а чувства вот-вот выплеснутся наружу гейзерным взрывом. Концовка покорила Айзека и превзошла все его ожидания, отобрала у него дар речи и оставила в благоговейном молчании.
Пока еще немного было сказано об Илларионе, кто он, откуда пришел и зачем, но одно было описано предельно четко и не нуждалось в толковании или комментариях автора – Илларион, человек, обладающий секретом бессмертия, живет в теле Сибиллы, а саму Сибиллу, ее хрупкую душу, держит запертой в клетке подсознания. Очевидно, с самого начала книги читателя должна манить интрига Иллариона, щекотать любопытство и навязывать вопросы о существовании этого изыскателя на поприще человеческой души – как он добился переселения в иную физическую оболочку, каково ему, мужчине, приходится в шкуре женщины. Айзека же одолевали вопросы совсем не очевидного рода.
– Ты наконец скажешь, как тебе? Все очень ужасно? – Сибилла вывела Айзека из безмолвного ступора. Тогда он заметил, что бокал, скромно стоящий у шезлонга, полон вина, и понял, что за время чтения ни разу не прикоснулся к нему. Отличный момент, чтобы уважить обделенный вниманием сосуд и выиграть время, дабы надкусить месиво из чувств и мыслей и начать методично его пережевывать.
Писатель перевел взгляд со страниц на Сибиллу, выжидающе следившую за всеми изменениями на его напряженном лице. Он медленно опустошал бокал в надежде, что успеет хоть что-то вымучить из своего генератора идей, громко тарахтевшего в голове и тем самым сообщавшим о временной неисправности.
– Как ты придумала все это? – выдавил наконец Айзек.
– Признаться, моей заслуги в написанном не так много. По большей части надо благодарить окружающую среду, предоставившую высокопробное сырье. Не могу пройти мимо того факта, что именно ты отдал мне в распоряжение львиную долю материала.
– Какого материала, например?
– Твое сновидение, твое определение фантазии как компенсаторного механизма, твое внимание к деду, у которого весь подвал исписан загадочным именем Илларион, твоя методика написания книги, когда в центр сюжета ставишь себя.