Икона
Шрифт:
Впервые за все это время он взглянул ей прямо в глаза.
— Я собираюсь встретиться с крестным.
— Ты думаешь, тебя выпустят из страны, пока идет следствие?
— Я не собираюсь спрашивать разрешения.
— Мэтью, — сказала она, поднявшись, и, прежде чем сама успела это осознать, приблизилась к нему. — У тебя могут быть неприятности. Это будет выглядеть как бегство. — А может, это и правда бегство? Не обманывал ли ее внутренний голос? Они не то чтобы не могли жить друг без друга, но тогда зачем он вообще сюда пришел?
— Больше шансов, что он станет говорить со мной, чем с кем-либо другим.
— Он не скажет тебе правды.
— Может, и не скажет. А может,
— Слушай, если твои предположения верны, это означает, что он убил своего человека. Он опасен.
— Не думаю, что он сделал это преднамеренно.
— Значит, он не контролирует ситуацию, — настаивала она. Ну как он не может понять? Кто-то готов на убийство, только чтобы заполучить икону.
Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог найти объяснения этому ужасному факту, и они оба это поняли.
— Фотис — член моей семьи, — наконец пробормотал он. — Кроме того, эта каша заварилась не без моего участия.
— Глупо заваривать ее еще круче. Не уезжай.
Она еще некоторое время пыталась разубедить его, зная, что это бесполезно. Несмотря на всю его кажущуюся рассудительность, он был неимоверно упрям. Он так и ушел, не прикоснувшись к ней — конечно, он потерял это право. И она никак не подтолкнула его к этому, до конца оставаясь холодно-неприступной. Но она сохранила в памяти его голову в шапке густых черных волос, ссутуленные плечи и теперь вызывала в себе этот образ. Она вернулась в столовую и, обессиленная, опустилась на жесткий стул. Вероятно, эта их встреча была последней.
Это произошло двумя днями раньше, и теперь Ана опять сидела в гостиной. Яркий свет теплого весеннего солнца отбрасывал в комнату четкие тени. Мэтью, наверное, уже в Греции. Она не ждала от него вестей, лишь надеялась, что с ним все в порядке, что он не ввяжется ни в какую игру только для того, чтобы что-то себе доказать. Она пыталась выбросить из головы всю эту историю с иконой. В конце концов, ее интересы не пострадали: она получила свои деньги и избавилась от нее. Для полиции это отправной момент. Пусть теперь греческая церковь кричит: «Держи вора», она здесь ни при чем. Свои обязательства по сделке она выполнила. Этот елейный отец Томас стоял вон там, в холле, наблюдая, как его сотрудники заносят упакованную икону в машину. Пусть он теперь объясняет, что произошло, — если, конечно, его найдут.
И все-таки… Ее намерения не осуществились, так почему она не злится? В конце концов, где ее чувство ответственности? Ведь ее решение не было спонтанным. История иконы была весьма смутной, отрывочной; то же можно сказать и об остальных работах, которые ее дед приобрел сразу после войны. Это всегда смущало ее отца, а восхищение деда этими работами носило оттенок алчности и имело в себе какой-то нездоровый привкус. Скорее всего Ана никогда не узнает подробностей, но, без сомнения, жители деревни, в которой обитали предки Мэтью, расстались с иконой не по доброй воле. Она принадлежала им. Ана вовсе не испытывала чувства семейной вины за неправедные деяния предков. И все-таки она уже давно подозревала, что за многими приобретениями деда стояли какие-то манипуляции, и поэтому никогда не заговаривала с ним об этом. Но теперь состояние перешло к ней, а вместе с ним — и бремя ответственности. Она вовсе не собиралась посвятить свою жизнь поиску бывших владельцев полотен, украшавших стены ее дома, но это дело с иконой возникло без ее участия, само по себе, и теперь его уже нельзя было игнорировать. От нее мало что зависело, но имелись некоторые беспокоящие ее мелочи. Она постоянно думала о связи между последними событиями и тем, что произошло в прошлом. Не начинай
Ана прошла через холл в кухню. Начинать надо было с Уоллеса. Ему кое-что было известно — и он не спешил с ней этим делиться. Она всегда это понимала и теперь надеялась, что смерть деда ослабит его бдительность и позволит раскрыть некоторые из покрытых пылью времен семейных секретов. Но ее надежды были тщетны: он продолжал стоять на страже семейных тайн. Где-то в глубине сознания теплилась надежда на то, что общение с частными покупателями поможет выйти на кого-то, кто знал о прошлом иконы — и деда. А может, и на того, кто знал, что случилось тогда, когда отец полетел в Каракас. Она не делилась этими размышлениями с Уоллесом, тот самостоятельно занимался всеми запросами, осторожно подталкивая ее к мысли о продаже иконы государственному музею. Но потом все ее мысли обратились к Мэтью, и она перестала давить на хитрого адвоката.
Ана уселась в кресло на кухне и закурила уже пятую сигарету за это утро. Наверняка сегодня их будет двенадцать. Вчера было восемь, позавчера — шесть. Это как бросать курить наоборот. Вот уже четыре года, как она не курила. Но стоило ей выкурить сигарету — через час после того, как от нее вышел Мэтью, — и она вернулась туда, откуда начинала. Кухня напоминала ей о Мэтью, хотя он был здесь всего раз несколько. Она выдохнула эту мысль вместе с голубым облаком дыма. Ничего страшного. Она сможет почувствовать себя ближе к сбежавшему любовнику, если начнет распутывать тайну, над которой бился он сам. Эта мысль остановила ее. А может, ей только это и нужно — ощутить себя ближе к Мэтью, сделать его одержимость своей? Может, все эти идеи насчет ответственности — всего лишь прозрачное прикрытие, попытка оправдаться? Она еще раз вдохнула сладкий яд дыма, почувствовав, как отозвалось ее тело. Да какое это имело значение?
Она схватила телефонную трубку, набрала номер.
— Уоллес и Уорфорд.
— Привет, Милли, он там?
— Ана, у него какая-то встреча. Может, он тебе перезвонит?
— Скажи ему, что я буду ждать на линии, пока он не освободится.
— Все-таки будет лучше, если он сам тебе перезвонит.
— Я подожду. Пожалуйста, скажи ему.
Он заставил прождать ее несколько минут — она знала, что именно так он и сделает. Чем дольше она ждала, тем сильнее становилось ее возбуждение. Затем в трубке раздался глубокий приглушенный голос:
— Моя дорогая, извини, что не звонил тебе.
— У нас есть дела, Артур. Надо продать и другие картины.
— Я знаю. Приношу свои извинения. Это лучше обсудить при личной встрече. Я передам трубку Милли, она согласует время.
— У меня к тебе вопрос. Помнишь того покупателя, который был готов заплатить за икону полтора миллиона? Мне надо знать, кто это.
На несколько мгновений он замолчал.
— А почему ты все еще думаешь об этом?
— Потому что мне кажется очень странным, что кто-то предложил так много.
— А кто сказал, что он действительно собирался заплатить эти деньги? Я не счел это предложение заслуживающим серьезного доверия, иначе бы посоветовал тебе отнестись к нему с большим вниманием.
— Да уж, зато сделка с церковью оказалась заслуживающей внимания.
— Церковь не несет ответственности за то, что произошло. И в любом случае деньги ты получила.
— Ну ладно, все-таки скажи: кто этот расточительный покупатель — мот?
Он огорченно вздохнул, но она не собиралась позволить ему уклониться от ответа. Его игра в доброго папочку слишком затянулась.