Икона
Шрифт:
Тогда зачем она, вера-то? Святыми люди рождаются, грешными живут, в страхе перед кончиной умирают, боясь обличений и потери своих страстей. Но об этом если напишешь – никто читать не будет. Здесь, видно, лавировать придётся: по верхам поведать о жизни, непохожей ни на какую иную – обмирщённую.
Тут, между прочим, и духовность обитает, но какая? Для чего? Кому? И в чём цель этой жизни? Рина сомневалась, что за пару дней получит исчерпывающие ответы, которые, к тому же, обывателям, читающим их журнал «Завражные карусели», непонятны и скучны. Зачем она
Стук. Какие-то невнятные слова.
– Что? – переспросила Рина.
Альбина цыкнула:
– Тише. Это она молитву читает перед тем, как войти. Здесь так принято. С миром принимаем! – громко сказала она.
Посетительница оказалась совсем другой монахиней, лет тридцати пяти. Она поклонилась.
– Здравствуйте. Игуменья приглашает вас на литургию. После неё завтрак. Вы успели утреннее правило прочитать?
– Ещё нет, – спохватилась Альбина. – Но я возьму с собой молитвослов.
– Нет, теперь не надо. У вас платочки есть?
– Да, – сказала Рина, – меня предупредили: косынка, юбка, кофта с длинными рукавами, удобная обувь без каблуков.
– Совершенно справедливо, – улыбнулась монахиня. – Идёмте. Я – сестра Анисия.
– Рина Ялына.
– Альбина Стуликова.
Блокнот с ручкой Рина не взяла. Сперва надо впечатлений набраться.
В приоткрытые двери женщины увидели кухню, трапезную, медпункт, ту же прихожую, где они ждали сестру Синклитикию. Снова переход и лестница на второй этаж. В просторном зале – храм. Фигуры в чёрном молчаливы и неподвижны. Четыре монахини с юными чистыми лицами поют на три голоса странные мелодии с непонятными словами.
Несколько человек мирских стоят позади всех. Альбина и Рина пристроились среди них. Альбина достала чётки, чтобы все видели, что она читает по ним Иисусову молитву, словно настоящая монашка.
Рина пыталась вслушиваться и вглядываться в то, что происходило вокруг неё, и это оказалось трудно – труднее, чем на пресс-конференциях у главы города, проходящих по понедельникам. Красиво, степенно, торжественно – и трудно.
Рина тихонько, неслышно вздохнула. Сколько ещё стоять? Она изучила иконостас; женские лица без следов косметики – светлые, необычные в обрамлении черноты накидок; белёные стены; рвущееся в окна зимнее утро, обещающее солнце.
Дремучий лес обступал монастырское подворье наподобие русских витязей-богатырей. На чистом заснеженном, засугробленном дворе одетая в тулуп, валенки и пуховой платок высокая монахиня энергично работала лопатой, раскидывая снег с дорожки, ведущей к теплицам.
В храме задвигались, и Рина очнулась. Чёрные фигуры становились в очередь к священнику с золотым крестом, целовали крест и державшую его руку, отходили, исчезали по своим делам-послушаниям. После них ко кресту приложились мирские, и Рина тоже, влекомая Альбиной. Хотя она чувствовала себя при этом неловко: не приучена ж.
У выхода их встретила сестра Анисия.
– Сейчас завтрак, –
– А это во сколько будет? – уточнила Альбина, невольно помрачнев.
– Примерно через сорок минут, – прикинула монахиня. – Возможно, дольше. Вы уж потерпите, хорошо?
Куда деваться? Хотя с дороги кушать хочется жуть!
– Хорошо, – уныло произнесла Альбина.
Сестра Анисия ушла, а журналистка «Православного слова» вздохнула и покосилась на товарку. Та с любопытством обозревала узкие коридоры, лестницы с высокими ступенями, тяжёлые двери, наблюдала за несуетливой, упорядоченной жизнью монахинь.
Альбина сглатывала от голода слюну. Запахи из кухни нахально дразнили её, и она то и дело напрягалась в ожидании сестры Анисии.
– Так есть хочется, – не выдержала она, наконец. – Живот сводит… Когда же нас позовут? Ничего, наверное, и не останется на столах, одни объедки.
– Ничего, – заговорщицки подмигнула Рина. – Дома отъедимся. Ты мне лучше о монастыре расскажи. Ты в каком-нибудь монастыре раньше была?
– Нет, не довелось. А об этом знакомая говорила, она сюда частенько мотается: послушание у неё расшифровывать проповеди местного духовника отца Ионы.
– Как это – расшифровывать? С диктофона, что ли?
– Ну, да. Сёстры записывают, когда он читает им лекции или проповедует, или даёт разъяснения трудных мест Евангелия или святых отцов, а потом корпят над бумагой, записывают. Хотят, вроде бы, книжку издать.
– Здорово. Я тут на прошлой неделе в Интернете полазила, почитала про этот монастырь. Оказывается, здесь его подворье, а сам он в двух или трёх сотнях километров отсюда. Интересно было бы туда съездить, – сказала Рина.
– Было бы здорово. Но на перекладных ехать страшно, надо организованно чтоб. Так что я лично сижу, жду случая.
– Понятно.
Альбина нетерпеливо посмотрела вниз на лестницу.
– Когда же нас позовут? – сказала она, шумно вздохнув. – Сил нет, как хочется есть.
– Позовут скоро, не беспокойся, – утешила Рина. – Сестра Анисия сказала, что примерно через сорок минут, а прошло только двадцать. Когда чего-то сильно ждёшь, время едва ползёт. У меня сын недавно это заприметил.
Рина улыбнулась, вспоминая. Альбина напрягла память:
– Это сколько ему?
– Пять лет. Возраст серьёзных открытий.
– Ты его крестила?
– Нет. Муж у меня атеист в третьем поколении, родители – в первом. А я, хоть и крестилась в двадцать лет, а в церковь не заглядываю. Так что, раз пока все против крещения, я и не настаиваю.
– Очень даже зря, – осудила Альбина. – Ты с самого рождения лишила его Божественной защиты. В нём, наверное, с десяток бесов вселилось, пока ты раздумываешь: крестить или не крестить. Страшное время такое, все пытаются хоть как-то защититься: в церковь ходят, в монастыри ездят, а ты даже такой малости не сделала – не окрестила ребёнка!