Игры судьбы
Шрифт:
Молитвы читаю. Господь ещё в начале веку народился. Хорошо, как умру – Зоя жива будет, отпоёт в церкви! Неотпетому покойнику плохо, они совсем на другой стороне – отпетые на энтой, а неотпетые – на той… А грешники прямо в ад идут! Зое сейчас шестьдесят семь, прожили мы хорошо. Соседи, смотришь, пьянки устраивают, домашних гоняют, то отец за взрослым сыном с топором гонится, то сын с тем же топором – за отцом… Или соседям контры устраивают…
Нет, в нашей семье никто никого не ругал, не бузовал! Сами себе хозяевами были, и с соседями мирно жили. Зойка-то моя и то говорит: «За то тебе Бог веку дал, что никому зла не делала. Живи, говорит,
кабала будет – внуки сюда придут, а им не работать – спать больше нравится». Сейчас-то мы с ней живём – рай господень: хлеб и сахар
есть, а мясо – это уж отвыкли. Хотели всё купить с килограмм – дорого! А теперь и пост пришёл, теперь – нельзя! Молоко, хлеб, сахар – вот моя еда. Хорошо… Сметаны хотела на днях взять, не взяла – дорого, а молоко беру – постный суп есть неохота. Каждый день – литру молока. Зоя – пол-литра выпивает… Булку хлеба разрежем пополам, я свою половину неделю
могу делимть, а Зоя может сейчас же съесть. Когда яблочко ели? Это уж я не помню, когда. Это же денег много надо, правда? Есть люди – ПИКУЛИРУЮТ (спекулируют), они едят яблочки, а мы – нет.
Я пока видела глазами – пряла, вязала по заказу, не все же умеют. Так мне, бывало, и маслица приносили – кто чё. А сейчас я не вижу… В магазинах, слава богу, всё есть, только-либо в карманах денежки были б. Картошки у нас нет – были бы молодые, сажали бы – хлеб и молоко. Тем и довольны мы, что с протя нутой рукой не ходим. И денег не будет, кажется – не пойдём! Совесть-то ещё есть! Так у меня всё есть, штанов вот только нет, отцовы кальсоны донашиваю, сносились. Все сейчас так живут, правда?
С сестрой Дуськой мы живые ещё, мне сейчас восемьдесят восемь, ей – восемьдесят два, она недалеко живёт. Я-то к ней бегаю, а она уже не может, и когда помрём – не знаем (больной «Дуське» почти сто лет сейчас, а моей героини давно нет). Жить стало неинтересно – то болит, друго болит, а каждый день то сварить, то постирать надо! А в Кургане ещё брат НАТОЛИЙ живёт, от мамы он маленький остался, вырос на моих руках. Когда из армии вернулся, приехал в Петропавловск, мы его не узнали. Молодой ещё – ему всего седьмой десяток. Сноха-то недавно приезжала, а его
давно не видела.
Мне самой чудно, что долго живу, и когда помру – не знаю…
ТРАКТОРИСТКА
«Живём не тужим – бар не хуже: они на охоту, мы на работу; они спать, а мы работать опять; они выспятся да за чай, а мы цепами качай» (русск. пог.)
В памяти она, как живая, а вот фотографию в своё время не догадалась у неё попросить, жаль. Героиней она себя не считала, но была – на плечах таких скромных тружеников и держится до сих пор наша страна, но подумать об их благополучии и счастье никому пока недосуг… Маленькая, хрупкая, сильно пожилая женщина, она постоянно ремонтировала или мастерила лавочку у нашего подъезда, на которой любила посидеть – и своротить – молодёжь. Безропотно подметала вокруг лавочки поутру шелуху от семечек, заботилась, чтобы сливные воды с крыши не подтекали под дом, разрушая фундамент, восстанавливала разрушенный заборчик у подъезда…
Уже лет десять нет Анны Аркадьевны – и мы живём без лавочки, дождевая вода из разрушенной трубы шурует прямо под фундамент и в подвал, а от заборчика
«Мы переехали в Казахстан в голодные тридцатые годы с Украины. Когда мать померла, мне шестнадцать лет было, отец после этого жил ещё пять лет. Десять детей родила моя мать, восемь из них умерли в разное время, остались
живыми мы с братом, Владимиром Аркадьевичем Кучеренко. Сталину я благодарная за весь его труд, он сколько раз в тюрьме был, на каторге за народ страдал, тридцать лет страной руководил! Он победил в войне злого фашиста, если бы не он, мы бы давно в Германии были батраками. Хоть и говорят, что он строгий был, а я люблю строгих начальников – где строгость, там и дисциплина. И после войны, когда он деньги менял, он делал это не как Назарбаев – за тысячу рублей два тенге. Я стала часто поминать Сталина в церкви за упокой, как своих родителей.
Во время войны я пять лет работала на тракторе. Когда председатель сельсовета стал набирать людей в трудармию, он наметил меня, так как у меня не было детей, а директор МТС сказал:
– Я бронь на неё наложу, она у нас такой механизатор – любого мужчину заменит! Бери любую другую.
Муж мой пришёл с войны в обе руки раненый, не мог кусок хлеба в рот положить. Я уволилась из механизаторов, стала работать техничкой в районной конторе. Брат Владимир до фронта был близко знаком с Дусей Ивановой, уйдя на войну, он оставил её беременной – ту беременность она абортировала. А когда Володя пришёл с фронта – взял её за ручку и в дом привёл, женился. Она была домохозяйкой, а он – завхозом в нашем сельсовете, у них родились три дочери и сын.
Была я совсем неграмотная, да немного сама научилась – могу читать и писать, только плохо. Тяжело всем было и до войны, и в войну, и после, но мы не согнулись, не дрогнули! Заменили ушедших на фронт мужчин, сели за рычаги тракторов, встали за штурвалы комбайнов, только после такой тяжёлой многолетней работы родить ребёнка я уже не смогла. Так вот и живу одна, как кочерыжка. Спасибо – племянники не забывают. А свою страну и Сталина я всё равно люблю!».
А ИВАН-ТО ТВОЙ ЖИВ!
«В добрый час молвить, в худой помолчать» (укр. пог.)
Было это в 1956 году, в Мамлютке, под Петропавловском. С проходящего по Транссибирской железно-дорожной магистрали поезда высадился целый десант молдавских цыган – с перинами, узлами и невероятным количеством детей. Тогда, в середине прошлого столетия, не диво было увидеть где-нибудь за городом или в городе, на пустыре, настоящий цыганский табор – с лошадьми, шатрами, телегами, кострами, походной кузницей, песнями, гадалками и прочей экзотикой. Я хорошо
помню то время, у нас, в Рабочем посёлке Петропавловска, цыгане
всегда селились на месяц-другой на большой поляне у бывшего
железнодорожного переезда, в районе Старого элеватора.
В то время для государства это была актуальная проблема – цыгане. Они не желали подчиняться общей дисциплине, продолжали кочевать, не хотели работать на производстве, не желали отдавать детей в школы, даже документов не имели. А между тем в Советском Союзе шла борьба за всеобщую грамотность, ну никак не подходили цыгане под общую линейку!