Игры невидимок

Сербжинская Ирина

Нята сложила ладони домиком и спрятала мертвую птичку.

Юмас нехотя перестал реветь, поглядывая на сестру черными глазами.

– Иди домой и найди Эшера, – строго велела Нята, и мальчик послушно побрел вверх по берегу. – И умойся, грязнуля!

Симон проводил малыша взглядом.

– Слушается тебя, мелочь пузатая! – Симон присел на корточки и потянулся за очередной кастрюлей. – А глотка у пацана – луженая, здоров он орать!

Нята присела рядом.

– Дядя Симон! – позвала она шепотом. Глаза у нее были веселые.

– Чего тебе?

– Гляди!

Нята осторожно раскрыла ладони: коноплянка вспорхнула из ее рук и мгновенно скрылась в вечернем небе.

Симон выронил кастрюлю из рук. Нята довольно засмеялась.

– Она ж

мертвая была! – Он растерянно уставился на племянницу. – Или… или нет? Как это получилось?!

– Не знаю, дядя Симон. – Девочка пожала плечами. – Я просто подумала… подумала, что она сейчас улетит. Она и улетела.

– Не знаешь? – подозрительно повторил Симон. – А что это у тебя глаза сейчас хитрые, как у лисички? – Он тряхнул головой. – Если б сам не видел, никогда бы не поверил. Никогда!

Симон задумался, машинально натирая крупным песком кастрюлю, которая и без того блестела, как жар, потом отодвинул ее в сторону.

– Нята, – начал осторожно. – Ты понимаешь, что ты… что у тебя… – Он помялся, подбирая слова. – Словом, я слышал, конечно, что есть люди, которые магией владеют, но встречать их мне не доводилось. – Симон пристально поглядел на племянницу. – И надо же, чтобы… – Он вздох нул,– я думаю, плохого в этом ничего нет, но… – Он снова тряхнул головой и продолжил уже решительней:– Нята, пообещай мне, что никто не узнает о том, что ты сейчас сделала. Никто, ни один человек. Ни отец, ни мать, ни кто-то другой. И никогда больше не делай так. Тебя будут считать колдуньей и… – Он запнулся, мгновение помолчал, потом заговорил снова: – Ну, ты сама знаешь, что может произойти. Тут, в вашей глуши, люди не очень-то доверяют чародеям. Сдохни у соседа корова – и ты будешь виновата. А с колдуньями разговор короткий – зашьют в мешок, да в воду.

Он снова помолчал, задумчиво глядя на племянницу. Не потому ли родители Няты поспешили избавиться от нее? Разглядели в новорожденной девочке что-то такое, что и заставило их оставить малютку зимней ночью на чужом крыльце? Или была на то иная причина? Симон вздохнул:

– Обещаешь, Нята?

– Обещаю, дядя Симон, – тихо сказала девочка.

– Ну вот и славно. Собирай кастрюли, пойдем домой. Я тебе по дороге отличную новость скажу. Хотел попозже рассказать, ну да уж ладно!

Дни, проведенные у сестры, пролетели незаметно. Пора было отправляться в обратную дорогу: путь до Доршаты неблизкий. Симон решил уехать завтра рано утром, а сегодня вечером ему предстояло сделать еще кое-что. Он сбежал по ступенькам крыльца, отыскал Няту за амбаром, где она разливала по глиняным горшкам парное козье молоко, и присел на перевернутое ведро, собираясь с мыслями.

– Нята, – начал он наконец. – Ты ведь умеешь хранить тайны?

Девочка улыбнулась, обвязывая горшок куском чистой тряпки:

– Умею, дядя Симон.

– Отлично. Я хочу тебе сказать кое-что, но это должно остаться в секрете. Понятно?

Нята кивнула.

– Что-то много у нас с тобой тайн в этот раз, – недовольно пробормотал Симон и вытащил из кармана куртки несколько серебряных монет.

– Я разговаривал с твоей матерью, – продолжил он. – Ты уже знаешь, что следующим летом я заберу тебя в Доршату. Ты уже большая… пора повидать что-нибудь, кроме деревни. Ничего хорошего тебя тут не ждет… Но это будет только через год, к сожалению… мать хочет, чтобы ты помогла ей с маленькими.

Нята снова кивнула, осторожно наливая молоко в горшок.

– Вот… – Симон помолчал. – Стало быть, еще целый год… Летом я приеду. Но… – Он опять умолк. – Но если вдруг произойдет что-то… словом, если ты вдруг поймешь, что больше не можешь оставаться дома… понимаешь? Иногда так бывает… словом, если придется уехать, не дожидаясь лета, тогда…

Тонкие брови Няты сдвинулись.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать, правда?

Девочка, не глядя на него, кивнула.

– Ты была в селе, что неподалеку от вашей деревни?

– В Ачуре? Один раз. – Она поставила пустое ведро

и встала напротив Симона, глядя на него странными дымчатыми глазами. – Прошлой осенью мы с отцом, и Гритченом ездили туда в базарный день. Продавали яйца и овощи.

– Хорошо. Значит, ты знаешь, как туда добраться?

Нята склонила голову.

Симон протянул небольшую серебряную монетку:

– Если придется уехать из дома неожиданно, доберешься до села, найдешь любой постоялый двор и спросишь, когда едет повозка или почтовая карета до Шармиша. Поняла? Этих денег хватит, чтобы купить место.

Нята взяла монетку и зажала в кулаке. Симон протянул ей еще одну, побольше.

– В Шармише, на том же постоялом дворе, куда приедешь, спросишь, когда отправляются повозки до Доршаты. Они ездят довольно часто, утром – обязательно. Ехать примерно дня два, два с половиной. Держи. – Он вложил в ладошку еще пару монет. – Заплатишь за место до Доршаты. Запомнила? Приедешь в Шармиш, не вздумай разгуливать по городу. Можешь заблудиться, ну и… всякое бывает. Следи, чтоб деньги не украли. Приедешь в Доршату, спроси синий дом с красной черепичной крышей, что за городской стеной. Найти его нетрудно. Запомнишь? – Он протянул девочке еще одну монетку: – Это на всякий случай. Купишь еды в дорогу.

Нята зажала деньги в кулаке.

– О том, что у тебя есть деньги, никто не должен знать, поняла? Можешь их спрятать? Но не дома, а где-нибудь… где-нибудь в другом месте?

– Возле реки, под обрывом, – сообщила Нята, подумав. – Где старая ива. Спрячу в дупле или под корнями.

– Вот-вот, – подхватил Симон. – Спрячь хорошенько. И никому ни слова, обещаешь?

На следующий день рано утром Симон уехал. Гнедая кобылка отдохнула и весело потряхивала головой, выкатывая тележку из калитки. Нята собралась было проводить дядю до конца деревенской улицы, но Кориль велела разобрать вещи, которые валялись в углу веранды, те самые, что Смили пару дней назад принес с берега реки. «Вещи утопленников», – сердито думала Нята, глотая слезы. Ей было обидно, что вместо нее провожать Симона мать отправила Гритчена. Девочка уложила в корзину тонкое одеяло, полинявший от речной воды платок, разорванный коричневый плащ, куртку, потом еще один плащ, серый, с черной каймой по низу. Шерстяная ткань, высохшая на осеннем солнце, была мягкой и приятной на ощупь. Девочка встряхнула плащ, расправляя складки, что-то стукнуло о пол и покатилось в угол. Няте пришлось залезть за мешки с зерном для кур и отодвинуть коробки с рухлядью, которые загромождали дальний угол веранды, прежде чем она нашла то, что выпало из кармана плаща. Присев на корточки, она разглядывала находку: узкий браслет, сплетенный из золотых листьев плюща, усыпанный мелкими камнями, прозрачными, как слеза. Нята осторожно повернула браслет, по стенам веранды брызнули радужные отблески.

– Нята! – донесся со двора недовольный голос матери. – Долго ты там копаться будешь?

Девочка выпрямилась, не отрывая глаз от украшения.

– Иду! – крикнула она и, поколебавшись, сунула браслет в карман, чтобы вечером, на берегу речки, разглядеть его хорошенько.

Семейный склеп огромного поместья оказался на редкость неуютным местом. Сооружение из черного мрамора и гранита находилось в дальнем углу парка, рядом с небольшим озером. Место выбирали явно неслучайно: тихие аллеи и неподвижное зеркало воды в обрамлении камышей были призваны наводить на мысли о бренности всего сущего и навевать меланхолию. Однако на «золотую» Бретту все это навевало лишь отчаянную скуку. Она ничего не могла с собой поделать, но стоило ей завидеть в конце аллеи стены черного мрамора, бронзовые урны у входа и статуи печальных богов, как скулы начинала сводить зевота. Хорошо еще, что свита и родственники усопшего тактично оставались дожидаться ее в некотором отдалении из уважения к горю скорбящей. Хвала небесам, они не могли видеть, как безутешная вдова бредет скорбеть по недавно умершему мужу, зевая до слез.