Игры богов
Шрифт:
Призрак ответил не задумываясь, будто заранее предвидя, что Маттео спросит об этом:
— Не знаю. Неужели ты думаешь, что бог станет делиться своими планами с простым смертным? С того момента как моя душа покинула тело, я всецело принадлежу Незабвенному. Он мой хозяин, я лишь выполняю его волю, ни о чем не спрашивая.
— Зачем? — повторил Маттео. — Боги никогда не убивали подобных себе. Если бы такое случилось, настал бы конец мира.
Раньше в Империи не рождались богоравные, — покачал головой Халиок. — Да и кто знает истинные причины происходящего? Покровители куда как мудрее нас, и они
— По предсказанию, этот ребенок должен положить конец вражде в поднебесном мире и взойти на трон, объединив под своей властью все города нынешней Империи, — упрямо произнес Маттео, и в его голосе отчетливо слышалось недоверие. — Боги должны были оберегать младенца, чтобы его предназначение осуществилось, ведь в этом случае выиграли бы все. Не думаю, что богам по душе то безумие, что творится нынче в Империи.
— Им просто любопытно… — пробормотал маг, но столь тихо, что Маттео не расслышал ни звука.
— Ты убьешь ребенка сам? — не дождавшись ответа, поинтересовался Маттео.
— Конечно нет! — резко произнес маг. — Я не такой изверг, как ты!
Туманная фигура стала таять и съеживаться. Сквозь мага начала просвечивать противоположная стена, завешенная ковром, на котором был выткан огромный величественный лось — странная картина для покоев короля, но у каждого свои причуды.
— Остановись! — завопил Маттео, понимая, что Халиок уходит, но тот не обратил на призыв ни малейшего внимания. Миг спустя фигура превратилась в сгусток редкого тумана величиной с голову взрослого человека, который медленно вращался, отбрасывая от себя розоватые язычки, тут же растворяющиеся в воздухе. На какую-то долю мгновения Маттео показалось, что он заметил маленькую искорку, поблескивающую в глубине облачка, но затем все исчезло. Комната опустела.
В подземелье было сухо, хотя в соседнем коридоре с потолка мерно капала вода. В узком пространстве этот одинокий звук разносился далеко и был громок, будто кто-то бросал сухой горох на барабан. Затхлый воздух пах плесенью и крысиным пометом. Все скрывала непроглядная тьма, и лишь на ощупь можно было понять, что стены подземелья — по крайней мере этой его части — сложены из неправильной формы камней. Кладка срослась намертво, так что отделить один камень от другого можно было разве что киркой. По всему выходило, что подземелье это строили быстро, но на совесть.
Женщина сидела возле стены, опершись на нее спиной. К груди ее был прижат ребенок, почти неслышно причмокивающий во сне. Кормилице казалось, что когда-то у нее было двое детей, но куда пропал второй — она не помнила. Уже несколько часов она бродила по подземным коридорам, останавливаясь то тут, то там, когда встречались места посуше. Женщина не помнила как оказалась здесь, но это ее не беспокоило, она даже не задумывалась об этом. Главное, что здесь было тихо, спокойно и нигде не слышалось криков того страшного человека, который… который…
Она не помнила. В голове мелькали какие-то смутные картины, но слишком жуткие, кормилица гнала их от себя. По меньшей мере, сейчас можно было не бояться, и это — самое главное. На руках ее был ребенок, значит, все хорошо. Ребенок спал с того самого момента, как они оказались
Младенец был для женщины единственной реальностью в этом мире, все остальное не имело значения. Она бережно поддерживала его, шепча ласковые слова и изредка целуя в покрытую мягкими волосиками макушку. Вот только женщина не отдавала себе отчета в том, что называет ребенка то сыном, то вашим высочеством. Для нее в этом не было никакой разницы.
Единственное, что беспокоило кормилицу, — это обострившееся чувство голода. Несколько раз она порывалась подняться и отправиться на поиски еды, но она не могла сделать этого, боясь разбудить ребенка. Ее почему-то совершенно не беспокоило, что младенец беспробудно и тихо спит вот уже много часов кряду. Ребенок не плачет, а что еще нужно для счастья?
То, что вдруг появился свет, женщина поняла не сразу, хотя тот исходил из мечущихся в глазах младенца искорок. Свет был таким мягким и теплым, что кормилица невольно заулыбалась.
— Хороший мой, родной, любимый… — зашептала она, не отводя взгляд от ребенка. — Ты самый лучший у меня, самый лучший.
Неожиданно громко заурчавший живот заставил улыбку на мгновение исчезнуть с губ женщины. Искорки в глазах младенца забегали чуть быстрее и стали ярче. Света, исходящего от них, хватало, чтобы без труда разглядеть и лицо ребенка, и руки женщины. Кормилица вновь улыбнулась — ей было невероятно хорошо.
— Пойдем, — послышался негромкий голос, исходящий неведомо откуда, но женщина совершенно не испугалась. В очередной раз ласково погладив младенца по голове и чуть взъерошив короткие волосы, она послушно поднялась и медленно двинулась вперед, к низкой арке, обрамляющей выход из небольшого зальчика, в котором кормилица провела последние часы.
А потом она оказалась в совсем другом месте. Только что вокруг была темнота, и вот уже мрак расступился, и она оказалась в не слишком большой уютной комнате, богато обставленной и освещенной несколькими свечами. Прикрытые занавесями окна не могли скрыть черного неба с большим мутным белесым пятном — свет луны пробивался сквозь тучи. Комната была пуста, но сквозь приоткрытую дверь слышались чьи-то приглушенные голоса и тихий смех. Внимание женщины привлек стоящий чуть в стороне столик, на котором поблескивало большое серебряное блюдо с фруктами, изящный кувшин и пара кубков, покрытых эмалью.
— Спасибо тебе, — не понимая, к кому, собственно, обращается, прошептала кормилица и, подскочив к столику, схватила свободной рукою гроздь винограда и с жадностью стала запихивать ее в рот. Ягоды были чуть сморщенными, но сладкими, подобное угощение в это время года, да еще в Мэсфальде, было большой редкостью.
В соседней комнате все еще продолжался разговор. Находящиеся там, похоже, не слышали, как появилась кормилица.
Женщина, быстро покончив с ягодами, сделала несколько больших глотков из первого же попавшегося кубка. К удивлению кормилицы, в нем оказалась вода, но это обстоятельство обрадовало женщину: вино могло навредить ребенку. Отставив почти опустевший кубок, она схватила несколько яблок и запихнула их за пазуху, а затем снова принялась за еду.