Игра в зеркала
Шрифт:
— Нужно принимать меры, — пробормотал он себе под нос и быстро вышел, бросив напоследок:
— Ждите здесь.
Я оперлась на подлокотник локтем и потерла пальцами виски. Кто бы мне еще сказал, что же, бесы подери, со мной происходит. Хотя нет, неправильно выразилась. Кто бы мне сказал, когда я приду в норму. Так будет правильней. Что со мной происходит и по какой причине, я уже поняла, как, впрочем, и переборола первоначальную бешеную злобу. Да, переборола. Она определенно перестала быть бешеной.
Она стала просто злобой. Очень, очень сильной злобой.
Появился Эрик, уже привычно бесшумно,
— Что это? — я подняла на него глаза.
— Успокоительное.
В стаканчике? Я недоуменно выгнула бровь.
— Если хотите, чтобы от лекарств у вас перестало затуманиваться сознание, прекратите пользоваться инъекциями.
— То есть вы хотите сказать, что разбираетесь в этом лучше меня?
— Да, — просто ответил он. — Пейте.
Я задумчиво посмотрела на стаканчик и разом опрокинула в рот его содержимое. На мне, в конце концов, поставлено уже столько экспериментов, что еще один ничего не изменит в расстановке сил.
Прислушиваясь к своим ощущениям, я на всякий случай приняла прежнее положение в кресле, положив голову на подлокотник, хотя и не верила в сколько-нибудь положительный эффект.
Перед полуопущенными веками замелькало что-то темное. Я бросила быстрый взгляд в сторону, но потом успокоилась — Эрик перебирался в соседнее кресло техника, видимо, желая лично проследить результаты опыта. Я не возражала, да и что для него значили бы мои возражения?…
Результаты, однако, заставляли себя ждать, и я понимала, почему — пока вещества, растворенные в жидкости, попадут в кровь, пока начнут действовать… Может, именно это он и имел в виду, говоря о том, что при таком способе лекарственный туман перестанет бить мне в голову?
Эрик раскрыл на коленях портативку, развернув ее так, чтобы я не могла видеть экрана, и, не глядя на меня, погрузился в какие-то расчеты, тем самым подтверждая мои предположения.
Итак, снова — тьма и тишина. Но видения солнца не приходили, как я ни пыталась их вызвать. Мешало тихое постукивание чужих пальцев о подлокотник.
Голова отяжелела, невыразимая лень вновь прочно поселилась в мыслях. Это все успокоительное. Надо же, он оказался прав. Он… Ленивый взгляд прогулялся по темной фигуре в соседнем кресле. Голубые глаза, надо же… Не знала, что такое встречается у солов. А он сол, сол-полукровка, без всяких сомнений. И волосы… Иллюзия держалась уже настолько слабо, что прикрывала только лицо, да и то… Наверное, Эрик думал, что в темноте я ничего не различу, но мое ночное зрение ничем не уступает соланскому. Только незачем ему об этом знать.
Как и то, сколько я успела рассмотреть. Волосы, темные до антрацитовой черноты, зачесанные назад, были, безусловно, его собственными. Непривычно короткие для сола — они едва доходили до воротника, но длинные узкие бакенбарды, заканчивающиеся чуть ниже ушей, были настолько типичным украшением кошачьего народа, что сомневаться в его расовой принадлежности не приходилось.
Взгляд скользнул ниже, по плавной линии подбородка и нижней челюсти, открытой распахнутым воротником шее… Теплый, чуть смуглый тон кожи, но не настолько, чтобы дотягивать до сола. Да и сама кожа… Гладкая, молодая, пальцы гибкие, но… в уголках глаз и у губ едва заметные морщины. Да и выражение этих глаз отнюдь не мальчишеское.
Старше,
Только… Я вскинула глаза и поняла, что он смотрит на меня. Слишком пристально. Слишком…
Сердце вдруг забилось редко-редко, глухим эхом отдаваясь в ушах, с каждым разом все медленнее и медленнее, будто желая остановиться совсем. Зрачки расширились, щеки налились восковой бледностью, а в сознание хлынула свинцовая тяжесть. О боги, как же тяжело… Голова упала на подлокотник, густеющая кровь бежала в жилах все медленнее и медленнее, тягучими, слабыми толчками выбрасываемая застывающим сердцем.
Последнее, что зацепило стремительно уходящее сознание — мужская рука, тяжело легшая на затылок.
— О боги, ну чем вы меня опять напоили? — уныло поинтересовалась я, выкапываясь из-под пледа. Плед же явно не желал выпускать меня из своих шерстяных объятий, перекрутившись самым замысловатым образом. Стоп. Шерсть?! — Вы что — соланский Император инкогнито?
— Может, вы определитесь, что в вас перевешивает — пиетет перед своим здоровьем или натуральными волокнами? — глубокий грудной голос мягким пришептывающим эхом разнесся по рубке, в который уже раз заставив меня вздрогнуть. Но улыбка в этом голосе была. Уже хорошо.
— Предполагаю, эти явления взаимосвязаны. Может, все же ответите? — я не без удовольствия зарылась обратно в это богатство, свернувшись в кресле клубочком и поджав под себя ноги. Дело делом, а так побаловать себя мне навряд ли еще раз придется.
Эрик усмехнулся, наблюдая за мной прищуренными глазами. Свежий маскировочный амулет занял свое место в широко распахнутом вороте рубашки, давая мне возможность любоваться как на очередную невыразительную физиономию, так и на ее источник.
По-моему, он меня дразнит.
— Леди, вы необычайно проницательны.
— Вы о чем? — я вдохновенно теребила мягчайшую ткань, пытаясь хоть приблизительно вычислить, сколько она может стоить. — И отцепитесь вы от этого несчастного «леди».
— Я, леди, обо всем, — нет, он точно меня дразнит. — Давайте оставим за скобками ваш очередной, к слову сказать, обморок, а так же причины, его вызвавшие. А что же до «леди»… Это, цитирую: «общепринятая форма обращения к особе женского пола старше двенадцати лет средних и высших слоев общества.» Конец цитаты. Вы хотите, чтобы к вам обращались как-то иначе?
— Гм… — какой-то он сегодня… Слишком благодушный. Я помолчала, не в силах понять этого странного мужчину, которого постоянно носит на каких-то загадочных волнах. И совсем не уверена, что невинные подколки и хитрый прищур — самая безобидная из них. Равнодушие и грубость куда безопаснее. Это чувства прямые и бесхитростные, много за ними не спрячешь. Сейчас же… Лотерея. «Леди»… Манипулятор хренов. — Хорошо. Я вам даю официальное разрешение опускать эту «официальную форму обращения».
Ладно, ладно. Признаю. И официально расписываюсь в своем поражении. Он-таки умудрился достать меня этим словом по самое не могу. Ради чего и затевалось, могу поспорить на миллион старых галош.