Игра судьбы
Шрифт:
— Это верно. Неловко мне, — сказал Свияжский. — А то бы с великой радостью.
— Идет, по рукам! — воскликнул Лавишев, быть может, с несколько напускною веселостью. — Одно скверно — не знаю, как пистолеты заряжаются.
— Научим, — хором ответили военные.
— Что касается меня, то я не только секундантом, а стал бы даже на твое место на поединке, — сказал Евгений Дмитриевич.
— Так и ладно. Господа! — воскликнул Кисельников. — Зря нечего время терять, да и зазорно. Подождем полчасика, да и поезжайте-ка к Дудышкину; пусть укажет своих секундантов, да с ними и сговоритесь
— А что же, можно хоть сейчас. Пойду, оденусь, как подобает, да и в путь, — промолвил Петр Семенович, вставая. — Надо в полном параде, так водится. Ты бы, Евгений Дмитриевич, тоже малость пообчистился да подтянулся.
Когда он был уже у двери, к нему кинулась Машенька, воскликнув:
— Постойте! Дайте поблагодарить вас… Была я крепостная холопка, теперь человеком вольным стала благодаря вам. Дозвольте в последний раз по холопскому обычаю поспасибствовать. Больше в жизни никто этого не увидит! — И она, поймав руку Лавишева, плача осыпала его поцелуями.
Будь она обыкновенная крепостная девка, Лавишев отнесся бы к этому случаю вполне равнодушно: он привык, что дворовые, как милости, искали случая поцеловать барскую рученьку, но теперь он смутился.
— Мария Маркиановна!.. Машенька!.. Вы вольная, не годится теперь… Помилуйте!.. Да и что я такого сделал особенного? — пробормотал он и постарался выскользнуть за двери.
И в самом деле ему, эксцентричному прожигателю жизни и богачу, не казалось особенным, что он только сейчас выкинул пять тысяч золотом ради освобождения от крепостной неволи совершенно чужой и мало знакомой ему девушки.
Машенька опять укрылась в темном уголке. В полумраке было видно, как вздрагивали ее плечи от сдерживаемых рыданий.
Следом за Петром Семеновичем собрался и Свияжский.
— Знаешь, Саша, я пойду. На душе так смутно. Уж ты прости. Как-то тяжело среди людей. Горе у меня. После когда-нибудь расскажу. Когда поединок будет, ты мне сообщи, приеду. Бог сохранит тебя. Неужели эта гадина победит? Прощай, друг! — сказал он.
Они крепко пожали руки и расцеловались.
— Ольге Андреевне и вообще, конечно, ни гу-гу, — предупредил его Кисельников.
— Это само собою. Эх, жизнь! А и тяжела же ты. Прощайте, Мария Маркиановна.
Девушка протянула ему дрожащую руку.
— И все из-за меня, — пролепетала она всхлипывая. — Только зло одно людям… Сгинуть бы мне, помереть. Крепостная девка, а что натворила.
— Полноте! Вы теперь не крепостная. И зачем себя зря изводить? Вы успокойтесь. Мы еще будем с вами развеселые песни петь. Все пройдет, все устроится! — сказал Свияжский и ушел.
Вскоре после его ухода пришел Лавишев, одетый в раззолоченный придворный мундир.
— Я готов. Едем, Евгений Дмитриевич. А ты даже и парика не поправил? Ишь, он у тебя набок съехал. Поди хоть припудрись, — заметил он Назарьеву.
— Ладно, и так сойдет. Ехать так ехать. Я думаю, он еще секундантов не нашел.
— Ну, хочешь быть чучелом, твое дело. До свидания пока, Саша! Мы живо.
Они ушли.
Тихо стало в комнате. Нагоревшие сальные свечи пускали, коптя, дрожащее, длинное
Александр Васильевич присел к столу и задумался. На душе у него было смутно. Он тяжело оскорбил человека. Правда, этот человек был скверным, недостойным имени человеческого, но… Сталкиваясь с этим «но», Кисельников чувствовал словно угрызения совести.
«А если бы меня так? Ведь после этого прямо-таки жить нельзя», — мелькнуло у него в сознании.
Конечно, он должен выйти с князем на поединок, дать ему сатисфакцию. Быть может, князь убьет его. На то воля Божья. Поединок будет смертельным. Правда, не исключено, что он уложит Дудышкина. Оскорбленный сам же еще и пострадает. В этом есть какая-то несправедливость. Но разве сам князь не оскорблял его десятки раз мелочно и придирчиво? Разве не оскорблял он всего общества своими себялюбивыми и гнусными поступками? Он, Киселышков, станет мстителем не только за эту бедную девушку, а за многое-многое. Если он убьет Дудышкина, это будет только заслуженной карой для князя. Или, если доведется, пощадит его, выстрелит в воздух? Желчь закипела; мелькнула жестокая мысль:
«Нет, убить!».
За его спиной послышался тихий голос:
— Барин! Я пойду.
Кисельников вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла закутанная в платок и в накинутой на плечи кацавейке Маша.
— Что вы, Мария Маркиановна?
— Я пойду, барин… К своим пойду. Теперь князя мне нечего бояться. Прощайте! Вечно за вас буду Бога молить, — каким-то упавшим голосом проговорила Прохорова.
— Какой я вам барин? У вас теперь барина нет. Выйдете вы теперь замуж за купца и заживете себе любо да дорого. Скидывайте платок да оставайтесь, — промолвил Александр Васильевич, стараясь придать разговору шутливый тон. — Завтра идите. Теперь поздно.
— Нет, уж я пойду. А что за купца замуж — это вы напрасно. Ни за кого бы не пошла, если бы… Ах, барин, — буду я так вас величать, потому никак мне ровней вам не стать, — люб мне был один сокол ясный, удалой молодец, да, видно, не пара соколику серая горлица! — Платок упал с головы девушки, волосы разметались в беспорядке, глаза блестели. — Не летать ей с соколом в поднебесье… Ей, горлице, в травушке прятаться! — Маша провела рукой по разгоряченному лицу. — Будет! Что я, шалая, в самом деле? — сказала она, оправляя платок. — Молиться буду о вас, чтобы охранил вас Бог от пули… На поединок из-за меня?! Боже мой, Господи! И стою ли я того? Каждый день справляться буду, целешеньки ли вы, и если, упаси Бог, неладное с вами приключится, тогда я… Тогда я — в прорубь головой.
— Полно, Мария Маркиановна, успокойтесь! — пытался уговорить ее Александр Васильевич, видя, что девушка, как говорится, не в себе.
— Нет, чего же. Говорю правду. А уцелеете, и совесть меня не станет мучить, так есть у меня иной путь. Я вот сказала, что замуж не вышла бы, кабы… кабы в солдаты за меня Илюшка не продался.
— А Илья-то тут что же?
— А то, что он за меня свою волюшку отдал, а теперь я ему свою волюшку отдам. Повенчаюсь я с ним, Александр Васильевич.
— С ним? С рекрутом?