Игра ангела
Шрифт:
— Коммерческое искусство versus [39] нравоучительных глупостей.
— Дорогая Исабелла, мой маленький Везувий, в коммерческом искусстве, а все искусство, заслуживающее такого названия, рано или поздно становится коммерческим, глупость является неотъемлемой частью суждений критика.
— Вы обвиняете меня в глупости?
— Я обвиняю тебя в нарушении порядка. Делай, что я сказал. И точка. Молча.
Я указал ей на дверь. Исабелла, закатив глаза, удалилась. Шествуя по коридору, она бормотала проклятия, которые я толком не расслышал.
39
Против (лат.).
Пока
Преодолев с большим трудом тысячи страниц, посвященных религиозной тематике, я стал подозревать, будто сотни верований, внесенных в каталог на протяжении истории книгопечатания, похожи между собой как две капли воды. Я отнес это впечатление на счет собственного невежества или отсутствия приличных документальных источников. Однако мне не удавалось отделаться от ощущения, будто все это время я просматривал краткое изложение десятков детективов: убийцей мог быть тот или иной персонаж, но сюжет оставался, в сущности, неизменным. Мифы и легенды, о чем бы они ни повествовали — божествах, сотворении мира или об истории народов и племен, — я стал воспринимать как картинки головоломок, практически ничем друг от друга не отличавшиеся. Они состояли из одних и тех же кусочков, которые просто собирались в другом порядке.
За два дня я подружился с Эвлалией, заведующей библиотекой. Она подбирала мне документы и книги в океане бумажного наследия, находившегося на ее попечении. Время от времени Эвлалия подходила к моему столу в уголке, чтобы поинтересоваться, не нужны ли мне новые материалы. Она была примерно моих лет и фонтанировала остротами, как правило, колкими шутками, слегка приправленными ядом.
— Вы читаете много о божественном, кабальеро. Решили стать служкой на старости лет?
— Всего лишь собираю материал.
— О, так все говорят.
Шутки и остроумие библиотекарши стали целебным бальзамом, питавшим душевные силы, благодаря чему я не скончался над зубодробительными текстами и продолжал странствие по морю документов. Когда у Эвлалии выдавалась свободная минутка, она подсаживалась ко мне и помогала разбираться в этой галиматье. На страницах книг, которых было великое множество, теснились рассказы об отцах и детях, добродетельных и святых женщинах, предательствах и обращениях в веру, пророчествах и мучениках-пророках, посланниках неба или рая. А также о детях, рожденных для спасения Вселенной, мифических существах, страшных как смертный грех и сложением сходных с животными, об эфирных созданиях с расово приемлемыми чертами. Последние представляли силы добра и выступали героями, претерпевавшими тяжелейшие испытания судьбы. И практически везде навязывалась концепция земного существования как своеобразного промежуточного состояния, что предполагало послушание и покорность року и требовало соблюдения законов племени. Ибо награда всегда ожидала по ту сторону бытия и сулила райские кущи, изобиловавшие тем, чего не имелось в плотской жизни.
В четверг в полдень Эвлалия приблизилась к моему
— Мне хотелось бы написать нечто похожее на романы Игнатиуса Б. Самсона, издававшиеся несколько лет назад, — сказала Эвлалия. — Вы их помните?
— Смутно, — отозвался я.
Эвлалия до сих пор не придумала основную интригу своей книги. Я посоветовал придать повествованию слегка зловещий тон и строить действие вокруг истории таинственной книги, принадлежавшей духу грешника, сдобрив чертовщиной второстепенные сюжетные линии.
— Так поступил бы на вашем месте Игнатиус Б., — рискнул предположить я.
— А какую цель на самом деле преследуете вы, читая столько книг об ангелах и демонах? И не убеждайте меня, что вы бывший семинарист, которого заела совесть.
— Я пытаюсь выяснить, есть ли общие корни у религиозных верований и мифов и каковы они, — объяснил я.
— И что вам удалось узнать?
— Почти ничего. Я не хочу утомлять вас мизерере. [40]
— Вы меня не утомляете. Расскажите.
Я пожал плечами:
— Пожалуй, пока самым интересным мне представляется то, что начало большинству конфессий было положено неким событием или личностью, более-менее исторически достоверными. Однако очень быстро учение перерастает в социальное движение, подчиненное соответствующим политическим, экономическим и общественным интересам группы, воспринявшей эти верования. Вы еще не уснули?
40
Начало одного из псалмов в католической литургии.
Эвлалия покачала головой.
— Львиная доля мифологии, которой обрастает любая доктрина, начиная от богослужения и заканчивая нормами и табу, создается бюрократией, возникающей по мере эволюции учений, а не проистекает из гипотетического сверхъестественного явления, породившего их. Большая часть безыскусных и миролюбивых историй представляет собой симбиоз здравого смысла и фольклора. Но они непременно в конце концов получают воинственный заряд, а он формируется в результате позднейших интерпретаций первоначальной идеи, если не откровенных искажений, допускаемых вождями. Проблема руководства и возникновение иерархии занимают ключевое место в рамках развития вероучения. Истина на первых порах открывается всем. Однако вскоре появляются личности, считающие своим правом и долгом истолковывать, распоряжаться и в случае надобности изменять истину во имя общего блага. С этой целью они создают организацию, могущественную и потенциально репрессивную. Это явление, а биология учит нас, что подобное свойственно любой социальной группе животных, немедленно превращает доктрину в элемент политического контроля и борьбы. Ссоры, войны и разногласия становятся неизбежными. Рано или поздно слово становится плотью, а плоть истекает кровью.
Я почувствовал, что рассуждаю, как Корелли, и вздохну. Эвлалия вяло улыбалась и смотрела на меня с некоторой опаской.
— Именно этого вы жаждете? Крови?
— Наука дается кровью, а не наоборот.
— Я не стала бы утверждать столь категорично.
— По-моему, вы ходили в монастырскую школу.
— К кармелиткам. Восемь лет.
— А правду говорят, что учениц школ при женских монастырях обуревают самые темные и постыдные желания?
— Держу пари, что вам до смерти хотелось бы это узнать.