Игра ангела
Шрифт:
— У меня, кажется, пропал аппетит, — пробормотала она.
— Сядь и поешь.
Мы уселись за небольшой стол, стоявший в центре кухни. Исабелла не без подозрения поглядела на тарелку риса с ломтиками ветчины, которую я поставил перед ней.
— Ешь, — приказал я.
Она зачерпнула немного риса ложкой и поднесла ко рту.
— Вкусно, — поделилась она.
Я налил ей полбокала вина и долил водой.
— Отец не разрешает мне пить вино.
— Я не твой отец.
Мы молча поужинали, поглядывая друг на друга. Исабелла съела дочиста свою порцию и кусок хлеба, который я ей отрезал. Потом девушка робко улыбнулась.
— Попробуй поспать немного, — сказал я. — Если тебе что-то понадобится, постучи в стену. Я буду в соседней комнате.
Исабелла закивала.
— Я ведь слышала, как вы храпите, прошлой ночью.
— Я не храплю.
— Наверное, это гудели водопроводные трубы. Или скорее кто-то из соседей держит медведя.
— Еще одно слово, и ты вновь окажешься на улице.
Исабелла улыбнулась и наклонила голову.
— Спасибо, — прошептала она. — Пожалуйста, не закрывайте плотно дверь. Только притворите ее.
— Спокойной ночи, — пожелал я, выключив свет и оставив Исабеллу в темноте.
Позднее, раздеваясь у себя в спальне, я заметил темное пятно на щеке, похожее на черную слезу. Я приблизился к зеркалу и стер его пальцем. Это была запекшаяся кровь. И только тогда я почувствовал, что смертельно устал и у меня ноет все тело.
На следующее утро, раньше, чем Исабелла проснулась, я стоял у магазина бакалейных товаров, который ее семья держала на улице Миральерс. Только рассвело, и решетка магазина была наполовину закрыта. Я протиснулся внутрь и застал двух приказчиков, возводивших на прилавке башни из чайных коробок и прочих экзотических товаров.
— Закрыто, — сообщил один из продавцов.
— Я не собираюсь ничего покупать. Мне нужно увидеть хозяина.
Дожидаясь хозяина, я развлекался осмотром семейного торгового предприятия неблагодарной наследницы Исабеллы, в своей бесконечной наивности отрекавшейся от сладких плодов коммерции, чтобы вкусить горького хлеба литературы. Магазин напоминал небольшую ярмарку чудес, привезенных из разных уголков мира. Там продавались разнообразные сорта мармелада, сладостей и чая. Кофе, специи и консервы. Фрукты и вяленое мясо. Шоколад и копчености. Это был раблезианский рай для тугих кошельков. Дон Одон, отец небесного создания и управляющий фирмой, вскоре явился собственной персоной, облаченный в голубой халат, с лихо подкрученными усами. Почтенный торговец был весьма не в духе, и выражение его лица внушало опасения, что беднягу вот-вот хватит удар. Я решил взять быка за рога.
— Ваша дочь сказала, что под прилавком у вас припрятана двустволка, из которой вы поклялись застрелить меня, — начал я и раскинул руки на манер креста. — Вот он я.
— И кто вы такой, бесстыдник?
— Я тот бесстыдник, кто был вынужден приютить одну девушку, поскольку бесхребетный отец не в состоянии держать ее в руках.
Гримаса гнева сползла с его лица, сменившись кривой неуверенной улыбкой.
— Сеньор Мартин? Я вас не узнал… Как девочка?
Я вздохнул.
— Девочка здорова и невредима, спит у меня дома без задних ног, но с незапятнанными честью и добродетелью.
Лавочник с облегчением перекрестился два раза подряд.
— Бог вас вознаградит.
— И вам того же. Тем не менее я намерен просить вас об одолжении. Будьте любезны
— Ружье? — пробормотал смущенный торговец.
Его супруга, миниатюрная женщина с беспокойными глазами, подсматривала за нами, спрятавшись за шторой, отделявшей торговый зал от подсобного помещения. Что-то подсказало мне, что стрельбы не предвидится.
Дон Одон тяжело задышал. Казалось, он готов лишиться чувств.
— Как бы я хотел этого, сеньор Мартин. Но девочка не желает тут жить, — с горечью стал оправдываться он.
Поняв, что бакалейщик вовсе не был таким негодяем, каким его расписала Исабелла, я устыдился своей резкости.
— Так вы ее не выгоняли из дома?
Глаза дона Одона стали как блюдца, и в них отразилась скорбь. Его жена выступила вперед и взяла мужа за руку.
— Мы поссорились. Было сказано много, чего не следовало бы говорить, с обеих сторон. Но дело в том, что у девочки дар и ей неймется, характер у нее дай Боже… Она пригрозила уйти и сказала, что мы больше никогда ее не увидим. Ее мать, святая душа, чуть не умерла от разрыва сердца. Я повысил на нее голос и пообещал, что упрячу ее в монастырь.
— Верный способ убедить семнадцатилетнюю девчонку, — вставил я.
— Это первое, что пришло мне в голову… — возразил бакалейщик. — Каким образом я мог бы поместить ее в монастырь?
— Судя по тому, с чем столкнулся я, только призвав на помощь полк жандармерии.
— Не знаю, что вам порассказала дочка, сеньор Мартин, но не верьте этому. Мы люди простые, но никакие не чудовища. Ума не приложу, как с ней справиться. Я не тот человек, кто хватается за ремень и вколачивает науку с кровью. А моя супруга, которая перед вами, не обидит даже кошки. Понятия не имею, откуда у девочки взялся такой характер. Наверное, все беды из-за того, что она слишком много читала. А ведь нас предостерегали монахини. Еще мой отец, царствие ему небесное, говорил: в день, когда женщинам разрешат учиться читать и писать, мир покатится в пропасть.
— Великим мудрецом был ваш отец, однако это не решает ни вашу проблему, ни мою.
— А что мы можем сделать? Исабелла не хочет жить с нами, сеньор Мартин. Она заявляет, что мы тупицы, что мы ее не понимаем и хотим похоронить в этой лавке… Как бы я хотел ее понять! Я работаю в магазине с семи лет, от зари до зари, и единственное, что я понял, — это то, что мир наш безобразен и не проявит снисхождения к молоденькой девушке, которая витает в облаках, — рассуждал бакалейщик, прислонившись к бочке. — Больше всего я боюсь, что, если я заставлю ее вернуться, она действительно убежит и попадет в руки какому-нибудь проходимцу… Даже думать об этом не хочу.
— Это правда, — подтвердила его жена, говорившая с очень легким итальянским акцентом. — Поверьте, дочка разбила нам сердце, но так происходит не впервые. Она уродилась в мою мать, а у той был неаполитанский характер…
— О, mamma, — протянул дон Одон, обреченный с благоговением чтить память тещи.
— Когда она сказала, что поживет несколько дней в вашем доме, помогая с работой, мы немного успокоились, — продолжала мать Исабеллы. — Мы ведь знаем, что вы человек хороший, ну и дочка, по большому счету, рядом с нами, всего в двух улицах отсюда. И мы думаем, вы сумеете уговорить ее вернуться.