Игла
Шрифт:
Но больше всего его волновали два собеседника в дальнем углу перрона, одним из которых и был этот вредный Садовский. Миша догадывался, а даже больше, знал, что беседа у них надолго не затянется, поскольку с этим инспектором долго никто не мог говорить по причине не особо хорошего характера у последнего. Максимум диалог может продлиться до момента, пока собеседник не придумает причину срочной спешки по неотложным делам. Это пилотам деваться некуда и неотложными делами не отмахнешься. Слушать будешь его нудные монологи до последнего дыхания, пока у того самого лексикон не закончиться, или выскажет все свои запасы гипотетических
Почему-то в его присутствии сразу выплывают из далекого прошлого и приходят на память давно забытые грехи. И почему-то в этот миг начинает казаться, что о них инспектор подробно осведомлен, и ради напоминания затеял свои противные наставления. А ходит вокруг да около, чтобы окончательно деморализовать противника и принудить его на чистосердечное признание.
Гриша и Саша наконец-то появились на крыльце диспетчерского пункта и ускоренным спортивным шагом взяли курс прямиком на вертолет. И в это же самое время собеседник инспектора счел необходимым закончить затянувшуюся неприятную беседу и приступить к исполнению собственных обязанностей. А Садовский широкой поступью, глядя в землю вперед метров так с пять-шесть, с заданной целью и с тем же пунктом назначения, что и командир со вторым пилотом, грозно двигался на экипаж. Настроение собеседник испортил основательно, и теперь требовалось срочно восстановить авторитет, повысить собственное влияние в аэрофлоте, так нагло развеянное этим независимым субъектом.
— Соколов! — громкий бас прогремел по всей территории аэропорта, вспугнув стаю воробьев и одинокую ворону, от неожиданного грома обронившую куриную косточку. К тому его страшный крик еще и разбудил портового пса по кличке Леша. Этого ленивого и крупного пса даже рев самолетов не мог оторвать от сна.
Птицы громко защебетали, ворона вернулась и подобрала оброненное лакомство, а пес лениво потянулся, для приличия тявкнул и вновь уснул. Совершенно иначе отреагировал Саша. Он от вскрика вздрогнул и испуганно пригнулся, как от орудийного выстрела, и ускорил шаг, не меняя направление, что даже Гриша со своими семимильными шагами прилично отстал от него.
— Не оборачиваться! — скомандовал вслед убегающему второму пилоту Гриша. — Скажем, что не слышали, в случае чего. Мало ли тут кто мог, кому кричать?
— Уж больно громкий голос у этого Садовского. Никто нам не поверит, что не слышали, — не сбивая темпа, жалобно пролепетал Саша, и еще глубже втянул шею.
— Он поверит, никуда не денется. Главное, это сейчас сбежать, пока у него настроение скверное, — убедительно утвердил Гриша. — Вертолетчики все глуховатые, а он из бывших четверочников.
Когда занимали рабочие места, бас Садовского повторно оглушил тишину. Но опасность для экипажа благополучно миновала, так как сейчас лишь спортивный бег способен был подарить Садовскому приятную желанную беседу. Однако шарообразная окружность, расположившаяся чуть ниже грудной клетки, позволяла ему перемещаться лишь со скоростью прогулки влюбленных под луной.
Кстати, последняя вероятность так же ушла в историю. С женщинами Садовский любил вести диалоги тоном следователя и дознавателя по особо важным делам. Почему, да от чего, куда и где, и как? Целая викторина, а не соблазнение с комплементами. И какое твое поросячье дело? Как желаю, так и имею. Вот так резко обрывали женщины с ним контакты. Вообще-то, после общения с ним складывалось такое впечатление,
Саша по молодости не успел еще прилично обрасти нарушениями, но потому-то и боялся так инспекторов и проверяющих. Иммунитета не приобрел. К ним ведь, как к злым собакам, привыкнуть надо. Когда часто попадаешь под их винты, то у тебя уже вырабатываются антитела, способные стойко защищать организм от их запаха и нудных проповедей. А они, как дворняжки, нюхом чуют страх перед ними. Особенно таких, как Саша. Приятно ведь ощущать преданность и повышенное внимание, наблюдать, с каким раболепием выслушивают твои нравоучения, невпопад поддакивают, послушно соглашаются и кивают головой.
После таких общений с таким преданным собеседником у начальства складывается мнение об огромной пользе и значимости, только что принесенной всему аэрофлоту. Авторитет в собственных глазах сильно возрастает. Но зато страшно не любят инспектора, когда им перечат и доказывают свою правоту. Тут мгновенно срабатывает принцип: "прав тот, у кого права". Виновность строптивого все равно будет определена и доказана, хоть он и чист, как дистиллированная вода.
Вот почему экипаж решил избежать неприятной встречи. А удалось сие не только из-за нерасторопности инспектора и скорости их личных ног. Миша успел удачно развернуть вертолет хвостом к Садовскому. И в этом случае экипаж оправданно мог не увидеть и не услышать любые децибелы инспектора.
Скрипя зубами и пухлыми костяшками пальцев рук, Садовский долгим взглядом и матерными напутствиями проводил вертолет за горизонт. Теперь не дождешься их, надолго улетели. Упустил, промедлил, корил он себя. А все из-за этого работника порта, что настроение подпортил. Ведь последний рейсовый самолет покидает аэропорт через полтора часа. И пропустить данный рей очень нежелательно. Местный пищеблок способен многократно похуже испортить настроение, чем тот плохой собеседник. Есть большая уверенность в нарушении пищеварения после его посещения. Даже диарея допустима.
Он еще до сих пор помнит, как после прошлого обеда ласточкой порхал от унитаза к унитазу. Даже сил не хватало надолго покинуть кабинет, чтобы далеко не удаляться от зовущего в свои объятия стульчика. Ох, и настрадался, что лучше не экспериментировать. А присоединяться к столу экипажа совесть не позволяла. Он же планирует устроить разнос и разборку по частям. А сесть за один стол, значит потерять цель. Кто же ему позволит за чужим столом качать права? Это не просто неэтично, но и непозволительно. И попросить могут. Ничего, не последний день живем. Еще не раз встретимся и пообщаемся по душам.
А вот экипаж наоборот покинуло беспокойство и посетило благодушие. Наступило благополучие и тишина, как в нервной системе, так и в сердце. Монотонный гул двигателя, шелест вращающихся винтов, а в эфире слабые попискивания и потрескивания. Такие звуки привычны и любимы экипажем. Во стократ приятней и сладостней, чем монологи Садовского, от которых лишь уши потом неделю болят.
Площадка промышленной базы УРБ появилась в поле видимости через пять минут полета. Она находилась в котловане, и при подлете на малой высоте ее можно узреть лишь только при максимальном приближении. Высокие песчаные барханы, словно горы, спрятали поселок в песках, превратив его в невидимку.