Иероглиф «Измена»
Шрифт:
— Ничего не поделаешь…
— Да. А ведь я так мечтал уйти от суетного мира — собирать в святых горах целебные травы, плавить киноварь, готовить пилюли бессмертия.
— Кому сейчас нужны твои пилюли бессмертия?! Сейчас нужней всего верность престолу! Итак, дорогой мой, поспеши в столицу. А за этой парочкой приглядит домоправительница. Я же соберу своих военачальников, а позднее присоединюсь к тебе в Тэнкине.
— Договорились, дорогая супруга.
Красавица взмахнула платочком, и в комнате поднялся густой туман. Когда туман исчез, на полу перебирала лапками огненная лисица. Она звонко тявкнула,
— Что с нею? — обеспокоился Ян Синь. — Ох, кажется, она не выдержала всех этих превращений. Дорогой друг, отнеси девушку в ее покои, а сам поскорее возвращайся. Мне нужно с тобой посовещаться относительно предстоящей поездки в столицу.
— Да, да, — кивнул Ши Мин.
Он отнес Юйлин в ее комнату и поручил девушку заботам домоправительницы. Затем вернулся к Ян Синю:
— Я жду ваших распоряжений, господин!
Ян Синь задумчиво походил по комнате, затем спросил:
— Тебе, верно, невыносимо сидеть в Хуатуне взаперти? Хочется знать, как обстоят дела в столице? Я прав?
— Да, господин. Конечно, общество Юйлин смягчает скуку…
— И не надейся. В сердце этой девушки нет для тебя места. Поэтому свою увлеченность ею изгони из души и плоти. Поверь, вы никогда не будете вместе как мужчина и женщина; мы, оборотни, видим такое сразу. Но остаться друзьями вы можете… Но сейчас не об этом. Хочешь ли ты отправиться со мной в столицу, побывать во дворце, оказаться в самом сердце тех событий, что грядут неизбежно?
— Конечно, хочу! Я мужчина и цзиньши, мне стыдно отсиживаться в глуши, покуда в столице зреет опасность!
— Отлично. В таком случае ты оправишься со мной. А девица Юйлин пусть останется в поместье. У нее чувствительное сердце…
— Сердце мышки, — усмехнулся Ши Мин.
— Можно сказать и так. Пусть она избежит опасностей. Старая Бинь будет приглядывать за нею, да еще я оставлю кое-кого из подчиненных мне оборотней наблюдать за поместьем.
Позднее Ши Мин встретился с Юйлин в саду и сказал:
— Господин Ян берет меня с собой в столицу. Там я нужнее, чем здесь.
Юйлин не могла скрыть жестокого разочарования:
— А я?! Так и буду сидеть затворницей в поместье?!
— Ничего не поделаешь. Ты девушка, тебе следует беречь себя и не подвергаться опасностям…
— Вот как! — Юйлин была вне себя от досады. — А мы еще клялись быть друзьями друг другу.
— Не понимаю, как мой отъезд может нарушить клятвы нашей дружбы! Юйлин, успокойся!
— Ах, да я спокойна, как воды Цанхе зимой! Поезжай в столицу, поезжай хоть в горы Шицинь, мне все равно! Государственный служащий!
— Юйлин, если б я не знал твоего благородного сердца, я бы подумал, что ты мне завидуешь…
Юйлин хотела было что-то сказать, но осеклась. Помолчала, потом буркнула, насупив изящные бровки:
— Ладно, поезжай. Только береги себя.
И вскоре колесница господина Ян Синя увезла юношу в Тэнкин. Юйлин осталась в одиночестве и сильно заскучала. От скуки и стихи у нее получались скучные. Она гуляла по саду — гулянье не приносило радости. Она говорила с домоправительницей — разговоры были все об одном и том же… И бродя среди плакучих ив, Юйлин не раз думала, что, превратись она в плакучую иву, жизнь ее станет не в пример
Цзюань 11
НЕУТОЛЕННАЯ ДУША
Принцесса Фэйянь стойко перенесла потерю бригавеллы «Халцедон». Она не могла обвинить императрицу в том, что именно та отдала приказ о поджоге корабля, она даже не могла доказать, что это был поджог, а не нелепая случайность. Но недоверие и неприязнь по отношению к владычице Чхунхян поселились в ее сердце. Впрочем, Фэйянь не была бы дочерью своего отца, если б позволила этим неблаговидным чувствам вырваться наружу. Внешне она была по-прежнему спокойна, любезна и почтительна. К тому же Ют-Карахон-Отэ всячески старалась задобрить принцессу, улестить и заверить в своей совершенной к ней дружбе. И принцесса понимала, что, хоть она и стала поневоле пленницей императрицы Чхунхян, пока к ней относятся как к пленнице почтенной и высокородной. Одно тревожило принцессу: ее беременность. Не будь Фэйянь в тягости, ей хватило бы сил и знаний для того, чтобы тайком сбежать с Жемчужного Завета. В конце концов, любая дракониха из ее свиты почла бы за честь отнести на своих крыльях супругу князя Баосюя… Но под разными предлогами драконих к принцессе тоже не допускали, а сами драконихи были слишком благовоспитанны, чтобы выражать по этому поводу недовольство и подозрения…
Единственное, что могла сделать Фэйянь, — это; как советовала императрица, написать письмо мужу. Это письмо было выдержано в вежливом и холодноватом тоне, и хорошо. Иероглифы письма можно было читать по-разному: обычно и в зеркальном отражении. Баосюй знал этот прием, потому и должен был прочитать следующее: «Меня против воли держат в Жемчужном Завете. Я жду ребенка. Прошу тебя, прилетай». Фэйянь справедливо полагала, что после этих строк Баосюй явится на Жемчужный Завет не один, а с целым крылатым воинством.
Письмо было отправлено с почтовой чайкой, и Фэйянь не оставалось ничего, как ждать ответа. Хоть какого-нибудь. А весь Жемчужный Завет между тем торжественно готовился к празднованию Ночи Неутоленных Душ. Похоже, это празднество было действительно особенным. Императрица Чхунхян несколько, раз вместе с Фэйянь выезжала из дворца в столицу, чтобы самолично наблюдать за тем, как великий город готовится к празднеству.
— Вам понравятся наши церемонии и торжества, принцесса, не сомневайтесь, — уверяла при этом императрица Чхунхян.