Идущие в ночь
Шрифт:
Спине моей враз стало зябко, словно кто-то прицелился в меня из арбалета. Я хмуро обернулся, и, конечно же, ничего и никого не заметил. Если кто-нибудь и шёл следом, у него доставало ума идти в отдалении, по следам, и не показываться нам на глаза. Я, во всяком случае, поступил бы именно так.
М-да. Нужно вести себя повнимательнее синим вечером. И быть готовым к завтрашним сюрпризам — например, очнуться перед пастью голодного пещерного стозева. Очнуться нагим и беспомощным, без меча и с вечной панической мыслью: не видел ли кто, как вулх становится похож на человека? Не узнали ли во мне оборотня?
Украшенные
Мне часто приходится убивать. Особенно последнее время. Только это вовсе не значит, что мне нравится это делать. И уж точно не значит, что убийства не оставляют никакого следа в моей полузвериной душе. Я часто задумывался — может быть, оттого я и убиваю так легко, что я нечеловек? Что я наполовину зверь, а для зверей убийство — это способ выжить самому? Мне часто казалось, что люди тем и отличаются от зверей, что могут жить, не убивая себе подобных. Но — тем не менее — убивают, и не реже, чем звери. Даже чаще. Выходит, в каждом из людей сидит зверь, злобный и кровожадный? Только у некоторых он выходит из Тьмы, когда встаёт Четтан, и разгуливает на свободе до пересвета, а у некоторых просто медленно пожирает душу и рано или поздно они становятся такими же чудовищами, как Рага Людоед, как Фурми, как Беш…
Когда Меар, садящийся где-то впереди меня, невидимый из-за деревьев, перестал давать достаточно света, я остановил Ветра. Задумался, стоит ли устраиваться на красный день, если завтра я наверняка приду в себя совершенно в другом месте, и хорошо, если не в клетке? Решил, что не стоит. Посидев у костра в сгущающихся синих сумерках, я встал, напился из меха, что в полдень наполнил водой из ручья, аккуратно снял одежду и заботливо уложил её в двумех поверх припасов. Если не лишился её в такой свистопляске, будет втройне обидно потерять вот так, без толку, в глухом лесу. А Лю-чародей — или кто там надевает её красным днём? — отыщет, если захочет. Снова все ремешки, подогнанные под мой рост, затянет так, что потом придётся подгонять заново…
Шлёпая ладонями по бокам, я ждал превращения. Нещадно грызли вечерние летучие кровопийцы, настырно звеня в оба уха. Предпересветная прохлада гладила кожу, пошедшую пупырышками, как у гуся. Карса, сверкая жёлтыми глазищами, сидела в стороне от костра и пялилась на меня. Пялься, пялься, зверюга…
Последняя моя мысль перед тьмой была подобна молнии: а кто сказал, что не бывает оборотней синего дня?
Додумать Моран не успел. А Вулх ещё не умел думать и помнить.
Глава седьмая
Четтан, день четвёртый
Здоровенный комар впился мне в правое веко. Я сильно и неточно хлопнула себя по щеке — и хорошо, что неточно, а то можно и без глаза остаться. Тотчас же десятка два злобных кровопийц набросились со всех сторон на моё не защищённое
Вокруг был лес, просто лес, и ни следа древесного города, в котором чуть было не окончилось моё путешествие. В двух шагах от меня едва дымился небрежно сложенный костерок, а по другую его сторону лежал на подстилке из мха вулх, устало ткнувшись мордой в передние лапы. Чуть поодаль стоял осёдланный и навьюченный Ветер, и — бедняга, судя по всему, спал. Не обращая внимания на поклажу и комаров.
Я ничему не удивилась. Ни лесу, ни костру, ни осёдланному коню.
А не удивилась я потому, что очень уж разозлилась. Так разозлилась, что на удивление меня не хватило.
Т-тёмное небо! Все те неясности и несуразицы, которые поочерёдно мучили меня с самого начала путешествия, вдруг одновременно обрушились на мой разум своим немалым весом. А проклятый комар, из-за которого теперь нестерпимо чесался глаз, оказался той песчинкой, которая сдвинула лавину. Я задыхалась от злости. Ну кто, джерх его побери, додумался встречать пересвет во влажной низинке? Кто?! Ведь мне самой это и в голову бы не пришло.
Не прекращая ругаться и хлопать себя по бокам, я в два прыжка добралась до Ветра и принялась рыться в походном двумехе. К счастью, магическая шкура отыскалась довольно быстро и, оказавшись на мне, сразу уменьшила мои страдания по меньшей мере наполовину.
Но злость осталась — и даже, кажется, окрепла. Стала холодной и прочной, как сталь после закалки.
Дальше я действовала уже без спешки, но и без промедления. Я раздула костёр и подбросила туда смолистого лапника — благо хвойных деревьев вокруг было предостаточно. Красное пламя взвилось кверху с весёлым потрескиванием, словно призывая восходящий Четтан побыстрее занять своё место на небе. От костра повалил густой ароматный дым, и комаров в низинке резко поубавилось.
Ладно. Можно и здесь неплохо устроиться, ежели умеючи… Стоп! Чего это я вдруг решила здесь устраиваться? Какая муха меня укусила?
Вовсе не муха, а комар. Да и комар тут, прямо скажем, ни при чём.
Руки мои работали сноровисто и быстро, рассёдлывая коня, а голова тем временем медленно осваивалась с уже принятым решением. Непонятно когда, но принятым. Может быть, даже ещё до пробуждения — во время синего дня, пока моя человеческая сущность спала мёртвым сном в самом глухом углу сознания Карсы.
Я решила не сходить с этого места, пока не разгребу кучу неистолкованных событий у себя в мозгах. Чтобы можно было хоть о чём-то думать, не спотыкаясь об отдельные факты.
Низинка, заполнившись тёплым дымом, стала обжитой и уютной. Я устроилась на моховой подушке рядом с вулхом, осторожно положив ладонь ему на загривок. Вулх даже не шелохнулся. Надо полагать, очень устал. И Ветер устал — дальше некуда.
Ещё бы! Трудно двигаться вперёд, толком не отдыхая — весь красный день, а потом весь синий, а потом снова весь красный… Даже не просто трудно, а почти невозможно. Единственный, кто способен выдержать такой путь, это оборотень. Существо, которое в наших краях называют мадхетом, а иначе — анхайром. Нечеловек, чьё тело меняет форму при каждом пересвете, в момент превращения избавляясь от накопленной за день усталости. Как это ежедневно происходит со мной.