И.В.С.
Шрифт:
Да и какой смысл во всех этих книгах? Кому я хочу что-то сказать, доказать? Никому.
Ничего.
Не докажешь.
Чего к монголам привязались? не из-за них сейчас, как и потом, на рубеже тысячелетий, наша общая страна в говне. Гораздо в большей степени вина за тогдашнюю потерю независимости той Киевской Русью лежит на русских князьях и их окружении, многолетней сварой ослабивших свои карликовые государства, не с меньшим энтузиазмом вырезавших собственный народ, не чуравшихся прямого предательства национальных (чтобы они еще об этом думали!!!) интересов. Слабость всегда провоцирует сильного на государственном уровне.
Книги, книги… Когда нибудь в них напишут, как орды оголтелых большевиков разнесли благословенную
А сохранится ли без меня эта страна? Что построят на месте гибнущей империи жидо-комиссары Ленина и Троцкого, да и будут ли они строить, мечтая о мировой революции? И кто им даст? — сразу свернут финансирование. Может быть, страна останется в развале Брестского мира, с вырванными интервенцией территориями, с кровоточащими ранами на месте Архангельска, Одессы, Владивостока? Раздробленная на кучку ублюдочных государств с марионеточными правительствами и вымирающим в нищете и пьянстве населением. Пока еще существуют колониальные империи, Россия вполне подходит на роль новой Африки с ее гигантскими запасами полезных ископаемых и низкой плотностью населения. То, что удалось мировому капиталу в девяностые, произойдет сейчас. Жалкие ошметки былой мощи, продаваемые по дешевке всем, кто готов заплатить. Кто защитит страну или ее остатки от фашистких орд в сороковые, кто воспитает поколения чистых и честных людей, советских людей, жизни не пожалевших за свободу и независимость Отчизны?
Ленин и Троцкий? Их маргиналы? Люди, для которых Россия лишь полигон для отработки и проверки на практике их сумасшедших теорий, неисчерпаемый источник для выкачки денег на нужды мировой революции, для комфортного существования в ожидании мирового пожара.
Нас выручал веками сложившийся моральный облик народа, то, что дало менталитет русской общины. Справедливость дороже денег. Вот когда им удастся победить или сломать это человеческое представление о ценности и уважении жизни ради людей, всех людей, даже посторонних, неизвестных тебе, тех, кто еще не родились, ради каких-то высших идеалов, когда победит (присущее евреям как нации) правило видеть главную жизненную ценность в деньгах и их количестве, тогда и можно будет сказать, что Россия погибла, нет больше этого народа, переродился в вислоносых, а осталась одна география. И Троцкий, и Ленин, и прочие их последователи из таких, это у них в крови, и от этого невозможно избавиться.
Да! Я буду бороться! Ради тех мальчишек, кто защитили Родину. Я не дам им погибнуть, не родившись духовно, так и не став теми вызывающими восхищение людьми, преданными стране. Я не дам им превратиться в стадо тварей, жаждущих лишь наживы, с рабской мечтой сравняться с европейцами в уровне потребления и потреблядь, протреблядь. Не дам им превратиться в то, во что превратилось поколение их внуков. Они проживут достойную жизнь достойных людей. Те, кто сегодня вершат революцию, никогда не смогут уйти от власти денег, от мечты о личной власти над миром, это выше их, это в крови их матерей, бабушек. Предательское равнодушие кукушонка к кормилице. Никогда!
Слишком пафосно для такого утра. Холодный расчет и холодный душ. Никто тебя Сталиным не назначал, судьбы Отечества в руки не передавал. Ты никто и знания твои ничто, они о другой жизни, о чужой судьбе. Хочешь удержать державу от падения в пропасть — попробуй это сделать. Сделать, а не болтать, не хвастаться, не проклинать.
Бороться! Ради поколения тех мальчишек, которые отстояли страну в Отечественную, ради них и моего отца…
Его памяти посвящаю.
Ладно,
Морось сменилась ощутимо накрапывающим дождем, волосы совсем намокли, по щекам и шее зашиворот потекли тонкие струйки. Вот она, питерская погода. Так-то меня встречает любимый город после многолетней разлуки. Но воздух хорош, пахнет осенней прелью и сыростью. Дома, я, наконец, дома!
Прошел уже пяток кварталов и перекресток, никого не встретил, лишь какая-то старуха, похожая на замотанный в неведомые тряпки скукоженный гриб, прошмыгнула мимо. Будто вымер район. Хотя бы рабочие должны бы спешить на работу, патрули какие-нибудь, лавочники, извозчики. Не такая уж рань, только темень и фонари не горят. Вон вообще темный дом, света нет ни в одном окне. Наверное, Выборгская сторона или глушь Петроградки, там в мое время было не лучше. Может, трамваи ходят, надо послушать, вдруг где-нибудь зазвенит. Кстати, патрули… Пора паспорт переложить в отдельный карман, черт знает какая реакция будет у них на все эти мандаты. Вроде, кто-то мелькнул сзади, подождать, что-ли? Спрошу, как добраться до Невского, дальше уже сориентируюсь.
Ба! Из темной подворотни мертвого дома вырулили две фигуры. Ну-ка, ускоримся, пока не растворились в дали, поспрошаем дорожку.
Да, нарочно не придумаешь. Скульптура "рабочий и колхозница", (позы те же), а между ними здоровенный мешок, который эти два муравья с трудом удерживают на спинах. Стоп! рабочий и колхозник — ничего женственного в правой фигуре нет, просто длинные полы одетого на мужика тулупа напоминают развивающийся подол платья. Это уже не наволочка от подушки, целый матрас добром набили и, кряхтя, на цыпочках, шествуют в мою сторону.
Так, ну что можно сказать о первых представителях угнетенных масс, встреченных мной? Не орлы. Тот, которого я обозначил рабочим — высок, широк в плечах, но лицо вытянутое, пропитое, дегенеративное. Мешок сбросили, отдышаться не может. Курит, несомненно. Колхозник приплюснут, с широким задом или покрой его тулупа такой? Лицо… нда. Широкое лицо и с глазами что-то не в порядке. Маленькие, круглые, как бы не на месте, слишком разнесены по краям физиономии. Нет в ребятах дружелюбия. Попробую улыбнуться. Странный у них мешок, воры, что-ли?
— Ну что ты уставился, господин хороший, чего гляделки вылупил, цыганская морда!!? Колхозник, полуотвернувшись, но цепко удерживая меня в створе взгляда, сплюнул сквозь зубы. Быстро, в три шага, оказался рядом, прижался и захватил в кулак правый обшлаг моей шинели. Бешенно расширенные глаза надвинулись, с пытливой сумасшедшинкой всматриваясь в мое лицо, в уголке рта скопился белый налет, капельки слюны повисли на редком желтоватом кончике уса.
— Подыхай!!!
Опять этот меняющийся взгляд. Пара секунд и в глазах уже вселенская тоска, а мозг еще в отключке восторга безнаказанного убийства и губы пытаются дошептать матерные слова торжества. Зажатый в его правой руке нож по самую рукоять погрузился ему под ложечку, чуть ниже второй пуговицы, и теперь я всем своим весом пытаюсь продолжить его движение вниз. Послышался колхозный хрип и чуткий рабочий вырвал руку с чем-то вроде револьвера из бокового кармана коротенького пальтишки. Вот и все. Прижимаю к себе колхозника, пытаясь закрыться им от пули. Как только отпадет эта тяжелеющая преграда, пара выстрелов с расстояния в пять метров разрешит все мои вопросы. Тяжелый удар в спину бросил меня вперед на колхозное тело, с глухим стуком ударившее черепом о камень мостовой, покатился барашковый треух, я попытался быстро скатиться с умирающего и уйти в темноту. Куда там. Тело не мое. Перекатился один раз и замер, упершись спиною в стену дома, вглядываясь в нового участника событий. Нога впустую скребнула мостовую, дрожащей от накатившей усталости рукой пытался зацепиться за стену и приподняться. Слабоват и привыкнуть к этому, похоже, не успеваю. Вот и интеллигенция пожаловала. Наверно, на шухере на углу стоял, в какой-нибудь темной нише, я и не заметил его, бодро промаршировав мимо, а теперь хорошим пинком с разбегу он прекратил пустую борьбу своего товарища со случайной помехой в нелегкой ночной работе.