И возьми мою боль
Шрифт:
Но ждать до утра Сыроежкин не хотел и не мог. Его даже не могли остановить слова старика о том, что тот предупредит нескольких своих друзей о возможном появлении у него Сыроежкина. В конце концов, всегда можно было обеспечить себе железное алиби. В лихорадочном возбуждении он метался по комнате. Нужно было действовать. Таких денег у Сыроежкина никогда в жизни не было. И не обязательно убивать старика. Можно просто отнять часы, уговаривал он себя. Ведь девчонка сама попросила всего двести долларов. Он даст ей пятьсот. Или триста. Или
Наконец решившись, он бросился к телефону. Кроме часов, там можно взять и некоторые другие вещи, подумал он. Старик все равно скоро умрет, и у него нет наследников. Так будет правильно. Зачем старику столько всего? На том свете ему ничего не понадобится. А девушку никто не будет трогать. Просто у нее отберут часы… нет, не отберут. Просто ей заплатят за часы и выставят на улицу. А старику все равно ничего не нужно. Проклятый еврей, он всю жизнь наживался на русских, патетически подумал Сыроежкин.
В этот момент он ощущал себя чуть ли не избавителем мира от алчного ростовщика и ювелира Наума Киршбаума. Он забыл о том, что его родителей связывала с Наумом полувековая дружба. Забыл о том, как рос в семье дяди Наума.
Забыл обо всем на свете. Старик был прав. Жажда наживы овладела молодым человеком, и он готов был отречься от всего на свете. Продать свою душу, предать, убить, лишь бы получить то, что ему хотелось.
И тогда он поднял трубку и позвонил…
В доме ювелира оказалось гораздо интереснее, чем на даче, на которой она провела утро. В этот вечер она впервые вкусно поела. К ювелиру приходила кухарка, которая готовила для него. Девушка с интересом осматривала старинную мебель. Такой она не видела даже в доме своего отца.
— Вы хороший ювелир? — спросила она.
— Смею думать, что хороший, — вздохнул Киршбаум, — но не мне судить.
Это должны говорить другие. Пойдем на кухню. Я люблю сидеть там и пить чай.
Они отправились на кухню, и он достал чайник для заваривания чая.
Чайник был старинный, английский, и она восторженно смотрела, как старик разливает чай в большие пузатые кружки.
— Нравится? — улыбнулся Киршбаум. — Эти кружки я обычно берегу для своих самых почетных гостей.
Она засмеялась. Со стариком было интересно. И спокойно. Словно все остальное уже не существовало. И весь мир за окном остался далеко в прошлом.
Он подвинул ей кружку. Достал коробку конфет.
— Ты еще не представилась, — напомнил он, улыбаясь, — как тебя зовут?
— Ирада, — чуть покраснела девушка.
— Красивое восточное имя, — кивнул старик. — В молодости я некоторое время жил в Тбилиси. И там это имя часто встречалось. И среди грузин. И среди азербайджанцев. Они любили называть этим именем своих дочек. Оно, кажется, означает силу воли или стойкость. Я не путаю?
— Да, стойкость, — улыбнулась девушка, — сила воли.
— Это действительно твои часы? —
— Да, — кивнула девушка, — отец подарил мне их на день рождения.
— В таком случае у тебя очень состоятельный отец. Где он сейчас?
Девушка замолчала. Глаза ее начали наполняться слезами. Она вспомнила лежавшего на лестнице отца. И кровь на его рубашке.
— Он погиб, — выдавила она, — его убили.
— Понятно, — вздохнул старик, — а ты убежала из дома? Правильно?
— Да, — кивнула она.
— Давно убежала?
— Вчера вечером.
— А где провела ночь?
— В лесу, — призналась девушка.
— Тебе повезло. Очень много опасных хищников бродит в наших лесах, — печально сказал старик. — Двуногих хищников. Она попробовала чай. Он был вкусный, с мятой.
— Что думаешь делать? — спросил старик.
— Не знаю.
— У тебя есть мама?
— Она тоже умерла. Давно.
— Других родных или близких у тебя нет?
— Есть. Но не в Москве.
— Где был ваш дом?
— Я не знаю. Квартира у нас на Мичуринском проспекте, но она еще не готова, ее ремонтируют. А где была дача, я не знаю.
— Вы были на даче? — понял Наум Киршбаум.
— Да, — кивнула девушка. — И там убили твоего отца?
Она снова кивнула.
— Нехорошо, — вздохнул старик, — нужно думать, что тебе делать дальше.
У тебя, кроме этих часов, ничего нет?
— Есть, — вдруг сказала девушка.
— Что есть?
— Счет в немецком банке. Я знаю номер счета и код. Отец говорил, что там у него лежит миллион долларов.
— А какой банк? — недоверчиво спросил ювелир. Девушка назвала банк. Это был известный солидный банк, о котором слышал и Наум Киршбаум. Он закрыл глаза.
Потом открыл и посмотрел на девушку. Покачал головой.
— Не говори никому про эти деньги. Нигде и никому. Даже самым близким людям. Ты меня понимаешь? Пока ты не сможешь добраться до этих денег, не говори про них никому. Иначе тебя не пощадят. Миллион долларов — очень большие деньги.
Не говори про них даже очень близким людям. Поняла?
Она кивнула.
— Пей чай, — устало сказал Наум. — Значит, у тебя нет ни паспорта, ни документов. Ты, вообще, москвичка?
— Нет. Я приехала из Турции.
— Да, — удивился старик, — а хорошо говоришь по-русски.
— Я раньше училась в русской школе. Мы из Грозного, уехали оттуда десять лет назад.
— Понятно, — Наум взял чайник и снова налил своей гостье чаю, — пей, — печально сказал он.
В его лице затаилось нечто такое, что девушка замолчала. Она испуганно смотрела на него, не решаясь заговорить. Он качал головой, размышляя над судьбой своей гостьи.
— Хорошо, — сказал он вдруг, подводя невеселый итог, — может, ты и будешь моим лучшим вложением капитала. Я постараюсь что-нибудь придумать. И с твоими документами, и с твоим паспортом. Договорились?