И грянул бой
Шрифт:
— Полковник, вели судам быстрее плыть к батарее у Чертомлыка! — крикнул Галаган Шарфу, впиваясь глазами в несколько появившихся на глади Чертомлыка темных пятен.
— Кто вы такой, чтобы мной командо... — начал было возмутившийся Шарф, но Яковлев, проследивший за взглядом Галагана и тоже заметивший пока трудно различимые пятна, которых минуту назад не было, тут же заткнул ему рот.
— Выполняйте приказ, полковник! — рявкнул он. — А если вы такой щепетильный, считайте его моим!
Яковлев, как и Галаган, сразу догадался, что появившиеся на Чертомлыке темные пятна не что иное, как приближавшиеся к Запорожью лодки участвовавшего в
Как ни торопились русские суда, им удалось настичь лишь последние полторы дюжины запорожских лодок. Несмотря на открытый вражеской батареей ураганный огонь, суда с ходу вклинились в строй лодок, разорвали его. Они не отвечали на редкую теперь стрельбу запорожских орудий, не обращали внимания на мушкетную трескотню с лодок, преследуя одну цель — покуда через прошитые ядрами и развороченные взрывами бомб борта не набралось воды, способной посадить судно на грунт рядом с батареей, как можно глубже проникнуть в Сечь.
Метко посланная бомба разнесла в щепы половину кормы, сноп картечи из фальконета-гаковницы смел за борт группу солдат-десантников, но судно с Галаганом и Яковлевым одним из первых минуло запорожскую батарею и, все сильнее оседая в воду, еще некоторое время по инерции следовало по заданному ему курсу — к полузатопленному куреню, от которого до суши была всего сотня шагов. Перед штурмом Сечи по приказу Яковлева суда для улучшения плавучести и уменьшения осадки были максимально облегчены, и сейчас это сыграло свою роль — судно смогло продержаться на плаву до тех пор, покуда его днище не царапнуло грунт и, плотно сев на дно, остановилось.
— Всем за борт! На штурм барака! Ура-а-а! — раздался голос Шарфа, и он, являя пример подчиненным, первым со шпагой в руке прыгнул с палубы в воду.
— Ура-а-а! — и за ним, как горох, посыпались за борт солдаты, держа над головами мушкеты.
Поддерживаемые огнем пушчонок с носа судна, они двинулись к полузатопленному куреню, с крыши которого тут же была открыта стрельба из мушкетов. Но пушчонка столь щедро посыпала крышу картечью, что сечевики вскоре прекратили огонь, и раздавшийся по другую сторону куреня скрип уключин и плеск воды стали свидетельством, что они покинули его.
— Начало положено, — удовлетворенно проговорил Яковлев. — Теперь нужно быстрей выбираться на сушу и прорываться к батареям, чтобы заткнуть им глотки.
— Дело говоришь, — согласился Галаган. — Пусть Шарф и займется этим, а у нас с тобой есть дела куда важней.
— Важней? Какие?
— Хотя бы обмозговать, как сегодняшней ночью покончить с Сечью. А для этого перво-наперво необходимо оценить обстановку.
— Покончить сегодняшней ночью? Да это немыслимо!
— Почему же?
— Оглянись вокруг. Перед батареей у Чертомлыка потоплены четыре наших судна, остальные повернули назад. Внутрь Сечи прорвалось не больше десятка судов, на каждом перед боем было по семьдесят-восемьдесят солдат. Сколько осталось теперь — не знаю, допустим, пять с половиной — шесть сотен. Значит, с теми, что прорвались раньше нас, наберется около семисот штыков. Сечевиков не меньше, к тому же у них артиллерия, выгодная позиция, они на голову превосходят моих солдат в умении вести бой в одиночку и рассыпном строю. Нам крайне нужна подмога, и чтобы получить ее, следует срочно перебираться
— Уйма времени? — рассмеялся Галаган. — Друже, у нас вообще нет времени. Мы для сечевиков, что кость в горле, и они постараются как можно быстрее покончить с нами. Помнишь стрелков с крыши куреня, что уплыли, не приняв боя? Думаешь, они поступили так из-за трусости?
— Нет. Исход боя за курень был предрешен, и они попросту избежали неоправданных потерь.
— Верно. Зачем терять хоть одного казака, когда с противником можно разделаться без всяких жертв со своей стороны? Опасность нашего прорыва перед валом у Чертомлыка исключена — потопленные суда сделали этот участок непригодным для повторной атаки, и тамошняя батарея вплотную займется нами. Прорвавшиеся в Сечь суда и захваченные нами курени будут подожжены раскаленными ядрами и зажигательными бомбами, а когда мы сломя голову бросимся удирать из этой огненной преисподней, шрапнель из фальконетов и пули сечевиков выкосят нас, как косарь траву. И потребуется им для всего этого не больше часа-полутора. Поэтому забудь о всяких штурмах и захватах батарей — мы с тобой пожаловали в гости к Богушу вовсе не для этого.
— А для чего?
— Я уже говорил — покончить с Сечью сегодняшней ночью. Как? Точно так, как мы выманили Богуша на вылазку в степь — хитростью. Кто сейчас в Запорожье? Все приблуды и объявившие себя сечевиками вчерашние посполитые разбрелись загонами по Гетманщине и Украине и грабят все панство подряд — украинское и польское, сторонников Мазепы и Скоропадского. А в Сечи остались истинные родовые запорожцы, у которых родичи и побратимы у обоих гетманов, кто не желает лить кровь ни за русского царя, ни за шведского короля. Они сражаются против нас не потому, что им люб Мазепа или король Карл, а оттого, что мы явились разрушить Сечь, которую каждый запорожец обязан защищать от любого врага. Но половины Сечи уже нет, так стоит ли доводить дело до того, чтобы она исчезла целиком вместе с последними защитниками?
— Хочешь предложить сечевикам прекратить сопротивление? Если бы они желали сдаться, уже сделали бы это. Кстати, твой побратим Сметана уже предпринимал такую попытку.
— Знаю. Но он предлагал сдачу до начала осады Сечи, а мы предлагаем, когда она на грани уничтожения. И еще одно. Князь Меншиков требовал выдачи главарей мятежа, на что истинные запорожцы никогда не пойдут, а мы пообещаем всем сложившим оружие свободу и выход из Сечи, куда они пожелают. А это совсем другие условия сдачи.
— Но кто позволит нам изменить условия, поставленные в письме князя?
— Изменить условия? — округлил глаза Галаган. — Упаси Господь даже от мысли об этом. Но разве нам запрещено проявить смекалку: на словах изменить условия сдачи, выдвинутые их сиятельством, а на деле выполнить их все в точности?
— Предлагаешь обещать сечевикам одно, а делать другое? Я, русский офицер и дворянин, не пойду на заведомую ложь, — гордо заявил Яковлев.
— Красиво сказано, господин русский офицер и дворянин, — усмехнулся Галаган. — Представь, что у меня, полковника и родового казака, гонору не меньше, чем у тебя, и я тоже не люблю брехать без крайней нужды. Поэтому готов забыть о своем предложении и следовать твоему. Доставай свою шпагу, я — свою саблю, и вперед, грудью под картечь. Чего стоишь? Прыгаем за борт в воду и — левой-правой, левой-правой! — в атаку на батарею.