И аз воздам
Шрифт:
— И что?
— Я рассказал о том, что Адельхайда работала на Императора и искала предателей в его окружении. Ни о какой нашей совместной работе по отлову малефиков не было сказано ни слова, и из самого факта нашего с нею знакомства этого тоже никак не следовало, Ян; все, что было известно о нас с нею — это наша личная связь. Еще, быть может, то, что она сдавала мне информацию о политически неблагонадежных представителях знати. И все. Сказать так, как Лукас, мог лишь тот, кому рассказали, кем на самом деле была Адельхайда.
— И кем она была? — уточнил Ван Ален хмуро, и Курт вздохнул:
— Нашим агентом, который был приставлен
— Мне сейчас ты рассказал об этом тоже в надежде спровоцировать на что-то? Я тоже под подозрением?
— Нет, — коротко качнул головой Курт. — Я рассказал это тебе, потому что это ничего не изменит. Ты никому об этом не скажешь, потому что незачем; а даже если и скажешь — что это изменит? Она мертва, и эта информация, даже будучи раскрытой, никому не навредит; Император, полагаю, и сам о многом догадывался, а наши противники и без чьих бы то ни было рассказов знают об Адельхайде и ее работе побольше тебя. Как оказалось — даже Лукас знал больше тебя… То, что после всего случившегося он попытался убедить тебя покинуть Бамберг, было ожидаемым и лишь подтвердило мои подозрения.
— И остался он лишь потому, что остался я… — тихо проговорил Ван Ален; Курт кивнул:
— Да. Как он и сказал сегодня сам — проконтролировать, дабы ты не натворил бед. В его понимании.
— Есть что-то еще? — не ответив, спросил охотник негромко.
— Есть, — согласился Курт. — Когда погиб Хальс, он сказал мне — «из всех жителей этого городишки молния выбрала именно инквизитора, который тебе показался самым благонадежным в здешней кодле».
— И что? — хмуро уточнил Ван Ален. — Я подумал точно так же, просто не сказал вслух.
— А с чего ты взял, что Хальс показался мне самым благонадежным?
— Ни с чего. Я просто подумал — подозрительно, что молния убила именно инквизитора, замешанного в деле; остальное детали.
— Ты ведь знаешь, в чем Дьявол, да? — со вздохом возразил Курт и пояснил: — Не с чего это было взять: я вам об этом не рассказывал и своими мыслями о степени виновности каждого члена Официума не делился. А уж о Хальсе я почти не говорил вовсе. Было одно событие, которое могло хотя бы позволить предположить, что я выделяю его среди прочих, но увидеть само это событие мог только тот, кто однажды ночью следил либо за моим трактиром, либо за Хальсом.
— Он приходил ночью к тебе?
— Да. Пытался выяснить, что мне известно о происходящем и кого я подозреваю. Времени за беседой мы провели прилично, и наблюдателю со стороны это могло показаться обоснованием моего к Хальсу особого расположения… Но для чего Лукасу было становиться этим самым наблюдателем? Охотнику, который помогает брату, который помогает приятелю-инквизитору, это совершенно ни к чему. Да, — подытожил Курт со вздохом, — все это в отдельности ничего не стоит, все это можно было бы объяснить… Да как угодно можно было бы объяснить. Но все вместе… Тогда я решился на проверку, которая бы все подтвердила.
— И никакого призыва бродячих душ не планировалось…
— Нет, — впервые за последние четверть часа разомкнула губы Нессель. — Я не умею ничего подобного.
Ван Ален медленно кивнул и остался сидеть молча, тяжело опершись о столешницу и глядя на свечу перед собою; долгая минута протекла в тишине, и охотник, с усилием складывая слова вместе, спросил, не поворачивая головы:
— А я? Почему ты не заподозрил
— Я напомню тебе одну историю, — не сразу отозвался Курт, и Ван Ален поднял голову, глядя на него вопросительно-ожидающе. — Шесть лет назад ты готов был зарезать мальчишку четырнадцати лет — за то, что он был ликантропом. Он не причинил зла ни одному человеку, он сам тяготился собственной сущностью и боролся с ней, но ты был готов убить его на месте.
— Ты разубедил меня тогда, — напомнил охотник хмуро, и Курт кивнул, поправив:
— Ты передумал тогда. Я всего лишь остановил тебя в тот момент, когда ты мог наделать глупостей, и дал тебе время все обдумать. И ты принял верное решение. Так вот и то, и другое, оба твоих решения — говорят о том, что такой человек не мог вступить в сговор с малефиками; ни при каких обстоятельствах.
— И все? — нервно усмехнулся Ван Ален. — Это твое обоснование? Люди, знаешь ли, меняются, Молот Ведьм.
— Не такие. И не так. А кроме того, ты отвратительный лицедей; будь ты замешан хоть в чем-то, ты бы себя уже выдал — словом, взглядом, движением.
— Вроде и расхвалил, а все равно будто в морду плюнул, — скривился охотник и, помедлив, неуверенно спросил: — Как там Макс? У него… все в порядке?
— В полном. Вымахал в суровую зверюгу, дает жару нашим instructor’ам. Тебя вспоминал пару раз.
— Не говори, какими словами, — вымученно усмехнулся Ван Ален и, глубоко переведя дыхание, закрыл глаза, потирая пальцами виски. — Черт… Как же я тогда не узнал тело Вурма… Почему ты узнал женщину, с которой виделся не один год назад, а я не признал человека, с которым всего пару месяцев тому пил за одним столом…
— Потому что ты не пытался узнать. Для тебя это был просто безликий обгорелый труп, на который ты, к тому же, избегал смотреть.
Охотник неуверенно кивнул и, помедлив, осторожно осведомился:
— И что теперь? Меня арестуешь?
— Тебя? — с искренним удивлением переспросил Курт. — За что?
— Я ведь убил твоего подозреваемого, — тяжело отозвался Ван Ален. — Не позволил задержать его и продолжить допрос, судить, казнить…
Он ответил не сразу, чувствуя на себе пристальный взгляд ведьмы — жалеющий и какой-то испуганный одновременно, словно на его месте Нессель вдруг узрела древнее чудовище, явившееся из ниоткуда, с той стороны бытия.
О чем она думала сейчас, Курт догадывался, хотя и сомневался, что после, оставшись с нею наедине, захочет уточнить, не ошибся ли он, а ведьма, в свою очередь, пожелает обсуждать это по собственной инициативе. Что она увидела, что поняла? Что он знал, чем все закончится? Что видел, как Ван Ален приближается к брату, не выпуская кинжала из рук? Что пальцы охотника заранее перехватили рукоять в удобное для удара положение? Что понимал: гнев охотника отчасти был напускным, и тот, сознательно или нет, накручивал сам себя, чтобы решиться на то, что, по его мнению, обязан был сделать, чтобы не отдать своего (пусть предателя и мерзавца, но все же своего) в руки Инквизиции, на суд и публичную казнь? Что он, Молот Ведьм, мог остановить самовольного палача, мог перехватить его руку, но не стал этого делать? Что отчасти благодарен охотнику за решение его собственной проблемы, ибо в сложившихся условиях возиться с арестованным просто будет некогда и некому, потому что верить по-прежнему никому нельзя и девать его, по большому счету, некуда и незачем?..