И аз воздам

Шопперт Андрей Готлибович

Ну, говорила же мама, не пей, козлёночком станешь. Это про «Чудное мгновение»?! Нельзя. Это лучшая вещь Пушкина.

— Пётр Христианович?! — опять серый влюблённый взгляд царицы.

— Ваше …

— Граф! — насупился Александр Павлович.

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как

гений чистой красоты.

Событие двадцать второе

Теперь вы видите, что ничего не видно. А почему ничего не видно, вы сейчас увидите.

Эрнест Резерфорд

Когда пьянка заканчивалась одной бутылкой шампанского? Всем захотелось выпить за великого пиита Витгенштейна. Естественно, потребовали тост. В стихах.

Пётр Христианович смирился. День шёл чётко по плану, пока он его, умываясь, планировал. Ну, там интим с монархиней. Потом убийство братьев польских, потом …

А тут. Никакого интима. И не убивать поляка, а пить с ним горькую пришлось, да ещё лобызаться после каждого тоста. Начал Александр, а эти, с позволения сказать, царедворцы поддержали сюзерена. Чтоб их. Один из главных врагов страны и обнимайся с ним. Да и Аракчеев не Бриджит Бардо. Вместо бюста пузо выпирает.

— Пётр Христианович, а есть у вас приличный тост за дам? — напомнила о себе маман, опять на немецком.

Нет. Он не знает на немецком стихов. А, стоп. Одно в школе учили. Он его у доски отвечал. Любимое четверостишие Карла Маркса.

— Das Fr"aulein stand am Meere

Und seufzte lang und bang.

Es r"uhrte sie so sehre

der Sonnenuntergang.

Гейне напишет лет через сорок.

— Браво граф. Постойте, а можете на французском, — зааплодировал набравшийся уже шампанским Александр.

— Нет. На русском могу.

— Просим.

— Раз барышня стояла

Над морем в поздний час

И горестно вздыхала,

Что солнца луч погас.

Кердык карьере полководца. Ну, хотя, Денис Давыдов тоже пописывал.

— Граф, но это просто стихотворение, а мы просили тост. — Аракчеев опять полез обниматься.

— Тост. Ваше … Мария Фёдоровна, простите, но сейчас будет мужской тост.

Я пью за дам, кто не за дам, тому задам по их задам!

А по утру они проснулись. Голова опять болела.

Пора в деревню, в глушь, в … Студенцы. Тут спиться можно. Как вот так, шампанское современное, это десять градусов, компот, а вырубило, так,

что еле до дома Зубова добрался? Конец затянувшегося литературного вечера помнился уже слабо. Что-то он втирал сильным мира сего про спорынью на пшенице и ржи, потом про горную пушку, потом про дикую дивизию. Нда, товарищ Брехт, Штирлиц опять был близок к провалу как никогда. Ещё небось чего наболтал. Как теперь узнаешь? А ещё не сильно понятно, чего теперь делать. Ну, в смысле, сидеть в Санкт-Петербурге или ехать в Москву к полку своему Мариупольскому? А что с поляком делать? Да, ещё что решили с англицким послом? Почему вчера не спросил? Тамадой себя почувствовал. Увлекающаясы вы натура, товарищ генерал.

— Господин конт! Там курьер опять из Зимнего дворца.

Мама роди меня обратно.

— Что там Гюстав, письмо или на словах чего передали? — Брехт порылся в травках, что ему баба-Яга с собой дала и нашёл с надписью «антипохмелин» жидкую фракцию этого лекарства уже всю выпил. Теперь самому запаривать надо.

— Он в соседнем зале.

Пришлось бросить ведовство и идти к курьеру.

Ни хрена себе курьер, целый полковник.

— Слушаю вас …

— Ваше Превосходительство, граф Аракчеев просит вас сегодня вечером посетить его в его доме на Английской набережной.

— Во сколько? — началось. Что-то ведь он про горные пушки вещал вчера. Ну, японские у него были в Спасске-Дальнем, но там унитарный заряд, оптика, механика немецкая. Как это сделать сейчас? Нужно первым делом товарища Клода Бертолле найти. Или не надо? Гремучую ртуть он сам сделает. Как и гремучее серебро. Вообще не проблема. Хотя, бертолетова соль менее опасно. Динамит? Дадут химика, сделает. Принцип известен.

Только вот нужно ли это делать. Сто процентов, выпуск всего этого в Англии и Франции с их более развитой промышленностью раньше наладят. Нет. Нельзя прогрессорствовать. Вот, Суворовские училища — это совсем другое дело. Это ни англичане, ни французы воровать не будут. У них менталитет другой, даже замысла не поймут.

Приехал Пётр Христианович к Аракчееву, когда солнце уже почти за горизонт спряталось. Поднялся наверх на третий этаж, большого украшенного всякой лепниной дома, где снимал несколько комнат будущий военный министр, а там опять пьянка. Вместе с Аракчеевым сидит за ломберным столиком пожилой мужчина высокий худой, весь седой. Сидят, попивают всё то же шампанское и в шахматы играют.

— Пётр Христианович, знакомьтесь, если не знаете — это Василий Яковлевич Чичагов, наш знаменитый флотоводец. Я ему тут про твои школы суворовские да чичаговские рассказал утром, вот Василий Яковлевич и заинтересовался. А сейчас и сынок его подойдёт.

Витгенштейн со старым матершинником знаком не был. А вот то, что сына прочат в морские министры, слышал. А сейчас он в свите у Александра. И что именно его реципиент вместе с Павлом Чичаговым из-за нерасторопности выпустят Наполеона через Березину.

Про младшего Чичагова можно целую книгу написать. Тот ещё персонаж. Тоже хлебнул при Павле горя, даже чуть не умер в заточении, посаженный в равелин Петропавловской крепости Павлом по навету, что хочет сбежать, дескать, к англичанам адмирал. Переметнуться намерен.