ХВ. Дело № 2
Шрифт:
Двое мужчин неспешно прогуливались по аллее Гоголевского бульвара. Тот, что повыше, с узким костистым лицом, и тонкими губами — облик, характерным для выходцев из Прибалтики и западных областей Украины — носилнад высоким лбом тёмно-зелёную фуражку с эмалевой звездой на околыше. Его кожаный реглан, распахнутый так, что открывал щегольской военного покроя френч, на бордовых петлицах которого красовались четыре ромба — знак принадлежности к высшему руководству ОГПУ. Облик его спутника был подчёркнуто гражданский — тёмное
— И зачем понадобилось вытаскивать меня на пленэр? — с неудовольствием спросил чекист. — Могли бы, кажется, поговорить у тебя в кабинете!
Штатский улыбнулся — самыми кончиками тонких губ.
— У нас с тобой кабинеты теперь в разных зданиях, забыл?
— Недолго и заехать…- проворчал в ответ его спутник. — Ты ведь по-прежнему в ЦК[1]?
— Да, сижу на Старой площади. — кивнул штатский. — Ты там собрался приватно беседовать? Или предлагаешь мне приехать к вам, на Лубянку?
— Нет уж, лучше здесь. — при упоминании родимой конторы чекист поморщился. — Не вовремя ты нас оставил, Анатолий, ох, не вовремя. И надо было тебе дуром переть против Генриха? Что он заигрывает с правыми в ЦК и без тебя всем известно, то зачем же вот так, в лоб? Только разозлил, так, что он до Кагановича дошёл, а тот доложил обо всём напрямую Кобе!
Чекист обращался к собеседнику не по настоящему его имени, а по псевдониму, который тот использовал ещё в семнадцатом, семнадцатом году, когда «Анатолий Мурский» служил после февральской революции редактором иркутской газеты «Голос социал-демократа», состоя, заодно, в боевой организации иркутского комитета большевиков.
— С каких это пор партийное руководство вмешивается в наши внутренние дела? — буркнул штатский.
— С тех самых, как Ягоду утвердили в должности решением Центрального Комитета. И ты не хуже меня знаешь, что он, по сути, их представитель в ОГПУ и имеет право действовать даже и через голову Менжинского[2]. И решать, уклоняется он от генеральной линии партии, уж извини, не нам с тобой. И уж тем более — не стоило разводить в нашей конторе внутрипартийные дрязги. Оставь эту привилегию Центральному Комитету, у них это хорошо получается.
— Ты ещё порассуждай вслед за Артузовым о «трилиссеровой лихорадке»! — окрысился штатский. — Он, кажется, придумал этот идиотский термин?
— Так он прав! Не хватало ещё развести органах критику и самокритику в отношении служебных дел на партсобраниях! Это, уж прости, ни в какие ворота…
— Ты ради этого меня сюда пригласил? — штатский не скрывал раздражения. — Как подсказывала мне совесть большевика, так я и поступил, и нечего больше об этом. Говори лучше, зачем звал, а то у меня на четырнадцать-двадцать назначено совещание.
— Да, конечно, извини. — чекист поправил фуражку. — Видишь ли, у нас тут наметилась одна проблемка…
— Дай угадаю — перебил его собеседник. — Речь о Яше Блюмкине и поисках мифической книги? Той самой, из-за которой этот твой чокнутый сектант Барченко третий
Чекист неохотно кивнул.
— И всё-то ты знаешь…
— А тут и знать особо нечего. Операцию по возвращению книги готовил мой отдел, вы с Барченко только предоставили исполнителей — эту самую троицу юных гениев из «коммуны особого назначения».
— Вот с ними как раз и возникла проблема. — военный нахмурился. — В Константинополь они прибыли вовремя, наш человек встретил из в порту и отвёл в заранее подготовленное место с приказом ничего не предпринимать и ждать.
— И они, конечно, не послушались?
— На следующий же день всех троих след простыл! Сотрудники нашего посольства с ног сбились, обшаривая город, но так ничего и не добились.
— С тех пор, как Агабеков[3] сменил Блюмкина на посту константинопольского резидента, дела там пошли наперекосяк. — согласился с чекистом штатский. — И что же, версия у вас есть? Сбежали на Запад, похищены, убиты?
— И это, и ещё с десяток. Но самая вероятная: они действуют не по нашим инструкциям, а по тем, что ещё раньше дал им Блюмкин. А он, сам понимаешь, имел и время и возможности подготовить всё так, чтобы комар носу не подточил!
— Да, сглупил наш Яша, подставился, как зелёный пацан. — штатский сокрушённо покачал головой. — Я знал, конечно, о его контактах с Троцким — да и кто не знал? — но чтобы устроить такой цирк, и на пароходе, и здесь в Москве… нет, не ожидал, даже от него не ожидал! Видимо, нервы сдали? Так ведь и до расстрела недолго…
— К тому и шло. — кивнул чекист. — Если бы он не спятил тогда, в лаборатории, наверняка пришлось бы помазать лоб зелёнкой. А так — считай, дёшево отделался.
— Это ещё как посмотреть. — штатский невесело усмехнулся. — По мне, так лучше уж к стенке, чем вот так. Я справлялся у профессора Ганнушкина, он говорит: устойчивое сумеречное состояние, тяжелейшая форма шизофрении. Считает себя каким-то подростком, и что врачи с ним не делают — всё впустую.
— Может, ты и прав. — сказал чекист. — Однако, до ареста в лаборатории он был, хоть и взвинчен сверх меры, но вполне в здравом рассудке. А значит, мог придумать нечто такое, что мы сейчас никак не можем просчитать. Я обращался и к Мессингу, но он только-только принял дела и конкретикой по нашей операции не владеет. А пока разберётся что к чему, будет уже поздно.
— А я-то что могу? — штатский пожал плечами — С должности меня сняли, непосредственной связи с Агабековым, который сейчас заправляет всеми нашими делами в Турции, у меня нет. Да я бы к нему в любом случае поостерёгся бы к нему обращаться — скользкий тип, да и работает из рук вон плохо. Упустить на пустом месте троицу сопляков — это, знаешь ли, надо было постараться!
— Вот и я говорю… — чекист изобразил оживление. — От Мессинга и его людей проку ноль, без тебя на операции можно ставить крест — и тогда Барченко меня со свету сживёт. Ты же знаешь, какой он настырный!