ХВ. Дело № 2
Шрифт:
— Больно много воли ты дал своим сотрудникам. Разболтались они у тебя, края потеряли…
— И это говорит автор «трилиссеровой лихорадки»? — иронически ухмыльнулся чекист. — Всё-всё, Толья, я же пошутил, не надо вскидываться! Так поможешь?
— Пошутил он… — буркнул недовольно штатский. — Дошутишься ты однажды, Глеб, точно тебе говорю. Что до помощи… не знаю, Глеб, не знаю. Надо думать. Ты вот что: подбери, что нужно передать моему человеку, попробую это устроить.
— Да мне и готовить-то особо нечего. Для начала надо найти эту троицу. Они сейчас в Палестине и, скорее всего, в Иерусалиме. Больше ничего не знаю.
Штатский задумался.
— Кажется, один из них прожил там несколько лет?
— Да, Марк Гринберг. С родителями. А когда погиб его отец — Блюмкин вывез мальчика в Союз.
Тогда подготовь
— Скорее Гоппиус. После истории со свихнувшимся Блюмкиным он окончательно перебрался в Коммуну, у него-там что-то вроде филиала лаборатории.
— Вот его и потряси. А заодно — всех, кто работал с этими тремя. Курочка — она, знаешь ли, по зёрнышку…
Он посмотрел на часы.
— Извини, Глеб, мне пора. Совещание в ЦКК,опаздывать туда не рекомендуется — сам Орджоникидзе ведёт, и Каганович, говорят, тоже заглянет на огонёк. А ты давай, поворачивайся поскорее. Времени у вас, в самом деле, не осталось.
— Поедем на Старую площадь? — спросил шофёр. Он возил начальство не первый год, и просёк, что оно чем-то встревожено, думает — и не хотел отвлекать от мысли, несомненно, важной, а, пожалуй, что и государственной.
А пассажир "паккарда" (по документам он значился, как Меир Абрамович Трилиссер, большевик с 1901-го года, член Постоянной нелегальной комиссии Исполнительного комитета Коминтерна, с 192-го года член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), и прочая и прочая и прочая) и правда, задумался крепко.
До начала совещания осталось больше часа, и время это стоило потратить с толком. На Старой же площади, где в бывшем здании Торгового дома купца Титова расположился весь немаленький аппарат ЦК ВКП(б), сосредоточиться на своих делах никак не получится. Стоит только войти, миновав тяжёлые, в два человеческих роста, дубовые двери — и царящая там атмосфера показной деловитости, показной же готовности отдать все силы на борьбу за дело мировой революции и ощущаемого всеми фибрами души твердолобого догматизма мигом вытеснит из головы остатки критического (не говоря уж о творческом) мышления. Он терпеть не мог это место и старался при первой же возможности куда-нибудь отлучиться — благо, его должность в Центральном Контрольном Комитете не предполагала постоянного пребывания в отведённом ему кабинете. Прежний пост начальника Иностранного отдела ОГПУ вполне дозволял такие вольности — на Лубянке приходилось торчать сутками напролёт, нередко урывая краткие часы сна там же, на кожаном диване в приёмной. Зато и думалось там хорошо, плодотворно, и материалы для размышлений все были под рукой — а если чего-то не хватало, всегда можно было вызвать кого-нибудь из замов и потребовать уточнить…
Подумать Меиру Абрамовичу было о чём. В сказки Бокия и его подопечного Барченко о старинных книгах, хранящих какие-то там тайные знания, как и о возможности поставить оные на службу мировой революции, он не верил совершенно, полагая их симптомом повальной психического заболевания, поразившего ещё в начале двадцатых верхушку ВЧК. А вот бумаги, которые, как он давно подозревал, поганец Блюмкин исхитрился-таки вывезти из СССР — это дело другое. Это архисерьёзно, как говаривал в своё время Старик[4]. А потому, предложение бывшего соратника придётся принять — хотя бы из тех соображений, что случае успеха Бокий заполучил бумаги в своё единоличное пользование. Или, что ничуть не лучше они не достались бы Мессингу или тому же Ягоде. Всякий, заполучивший в свои руки блюмкинский архив (при условии, что тот существует на самом деле, а не является плодом воображения заинтересованных лиц, или, хуже того, бахвальства самого Якова), держал бы в руках всю верхушку ОГПУ — кроме, пожалуй, самого Менжинского, которого постоянное нездоровье давно уже держало вдали от вещей по-настоящему важных. Например — от управления огромными, никем практически не контролируемыми денежными средствами, размещёнными в разных западных банках на подставные фамилии и безликие номерные счета. К каким-то из имеют доступ многие из «старой гвардии» ВЧК — сам Ягода, Мессинг, Агранов, Бокий, Артузов и прочие, не исключая самого Трилиссера. Его доля, в силу заграничной специфики работы начальником ИНО пожалуй, даже побольше,
И то, что ему есть, кому поручить это непростое дело — настоящая удача. Секретные счета с длинными колонками цифр, обозначающих суммы в долларах, фунтах и швейцарских франках, а так же бронированные ячейки где-нибудь в конторе неприметного банка где-нибудь в швейцарском Базеле, полные бриллиантовых колье, брошей с изумрудами и прочих фамильных драгоценностей царских аристократов — это, конечно, хорошо. Но куда важнее люди, секретные агенты. Не те, кого завербовали, поймав на сомнительных связях, серьёзных служебных проступках, финансовой нечистоплотности или гомосексуальных склонностях. Эти люди — просто расходный материал, веры им нет и быть не может. А вот другие, по-настоящему верные своему руководителю, пусть и оставившему свой пост, привязанные к нему чем-то посильнее денежных интересов или угрозы разоблачения, те, что подобно японским самураям, скорее откусят себе язык, чем выдадут патрона — вот такие люди и есть подлинные бриллианты в копилке любого начальника любой спецслужбы мира.
Осталось решить, как экстренно связаться со своим агентом, не привлекая внимания бывших коллег. Каналы для этого у Меира Абрамовича имелись, причём один из них как раз и был создан для экстренных, не терпящих промедления ситуаций.
Таких вот, как сегодняшняя.
— Поехали на Тверскую — распорядился он. — Высадишь меня в квартале от Центрального телеграфа, там и дождёшься. И смотри, заверни в какой ни то переулок, не надо отсвечивать…
Бывший начальник ИНО, а ныне рядовой член ЦКК ВКП(б) Меиру Трилиссеру испытал облегчение– как это случалось всякий раз, когда он принимал решение, и оставалось только воплотить его в конкретные действия.
[1] Центральная контрольная комиссия— высший контрольный орган ВКП(б) в 1920—1934 гг.
[2]Вячеслав Рудольфович Менжинский один из руководителей советских органов госбезопасности, преемник Ф. Э. Дзержинского . В описываемый период был сильно болен, фактически отстранившись от руководства ОГПУ в пользу своего заместителя Генриха Ягоды.
[3] Ге'oргий Серг'eевич Агаб'eков (Геворк Арутюнов) — сотрудник ОГПУ, с 1929 г. советский резидент в Турции.. В 30-м году бежал на Запад, став первым «невозвращенцем» среди советскихразведчиков. В 1937-м ликвидирован спецгруппой Павла Судоплатова.
[4] Партийная кличка «Ульянова-Ленина.
V
Клац!
Я дёрнул на себя затворную раму, отпустил — она с громким щелчком встала на место, жёлтый бочонок патрона запрыгал по столу, но на пол не упал — помешал низкий бортик, какими снабжаются столешницы на судах во избежание неприятностей при качке.
«Когда станет совсем невмоготу — садись, и чисти автомат…» Автомата у меня, увы, нет, но совет, данный братьями Стругацкими[1] толков, и я только что в этом убедился. Кажется, девятый (или десятый? Не помню…) раз за это утро.
Клац!
Клац!
Клац!
И так ещё шесть раз, пока «браунинг» не встал на затворную задержку. Тогда я выщелкнул магазин, собрал раскатившиеся по столу патроны и, привычно орудуя пальцами, вернул их на место. Ударом ладони загнал магазин в рукоять, поставил пистолет на предохранитель. На то, чтобы засунуть его под подушку или в саквояж — нормальными чемоданами мы так и не удосужились обзавестись — энтузиазма у меня уже не хватило. Я с громким лязгом швырнул «браунинг» на стол перед собой и сел, свесив руки между колен и опустив подбородок к груди. Мне бы сейчас ещё майку-алкоголичку и хэбэшные треники с пузырями на коленях — и всё, готова картина «утро запоя».