Хронография
Шрифт:
XIII. За такие свойства его можно было бы и хвалить, но вот и противоположные: он был изменчив душой, умел приноровиться к самым разнообразным собеседникам и в одно и то же время являл свой нрав во многих обличиях. Каждого, кто входил к нему он издалека начинал ругать, но когда тот приближался, обращался к нему милостиво, будто впервые его заметил. Если кто-то сообщал ему о заговоре и о средстве спасти царство, он, чтобы не вознаграждать этого человека, делал вид, будто ему все давно известно, и даже порицал советчика за промедление. Тот уходил пристыженный, а Иоанн принимался за дело и карами вырывал с корнем только что проросшее зло. Он хотел придать своей жизни великолепие и вершить делами по-царски, но этому препятствовал врожденный нрав, и природа его, если можно так сказать, не отказалась от прежнего чревоугодия, поэтому, напившись (а он питал слабость к вину), Иоанн сразу пускался во все безобразия; тем не менее и в этом состоянии он не забывал печься о государственных делах, сохранял свирепое выражение лица и хмурый взгляд.
XIV. Присутствуя вместе с ним на пирах, я нередко поражался, как такой подверженный пьянству и разгулу человек может нести на своих плечах груз ромейской державы. И в опьянении он внимательно наблюдал за поведением каждого из пирующих, как бы ловил
XV. Всего их было пять братьев. Михаил по своему характеру был полной противоположностью остальным, а евнух Иоанн, о котором уже шла речь, по добродетели занимал после него второе место, с другими же братьями его и сравнивать нельзя. Скажу яснее. Его отношение к трем братьям было совсем иным, чем у императора, хоть он был и ниже его, но в чем-то и схож. Ему тоже не нравилось их безобразное поведение, но, братолюбивый, как никто другой, он не хотел привлекать братьев к ответу, покрывал их проступки и, таким образом, предоставлял им еще большую свободу действий, поскольку они были уверены, что до ушей самодержца не дойдет ничего.
XVI. Довольно о братьях – вернемся к рассказу об императоре. До поры до времени он сохранял доброе расположение к царице, но вскоре переменился, а поскольку опыт научил его подозрительности, стал косо смотреть на Зою и лишил ее свободы поведения, отстранил от обычных выходов [7] , запер на женской половине и разрешил к ней доступ не иначе, как с позволения начальника стражи, который предварительно должен был выяснить, кто, откуда и с какой целью идет к императрице. Такую стражу приставил к ней император; Зоя негодовала (а как могло быть иначе, ведь в награду за благодеяния она получила одну ненависть!), но сдерживала себя и не считала нужным сопротивляться, да и что могла бы она сделать, если бы даже и захотела, оставленная без царской стражи и лишенная сил. В то же время она избегала и того, что свойственно презренной женской природе: не распускала языка, не предавалась отчаянию в своих мыслях, к тому же она не напоминала самодержцу о его прежней привязанности, не выражала недовольства царскими братьями, которые мучили и оскорбляли ее, не ненавидела и не прогоняла приставленного к ней стража, но с кротостью обращалась со всеми и, подобно самым искусным риторам, применялась к людям и обстоятельствам [8] .
7
«Выходы», т. е. посещение царем в сопровождении торжественной процессии константинопольских храмов, были одним из важнейших церемониалов византийского двора.
8
Согласно позднеантичным и византийским риторическим руководствам, одним из высших достоинств оратора было умение менять стиль в зависимости от предмета речи и обстоятельств ее произнесения. Сам Пселл, теоретик риторики, ценит это достоинство выше всех прочих. «Кротость» Зои Пселл, видимо, преувеличивает: по сведениям Скилицы, царица даже пыталась отравить Иоанна Орфанотрофа.
XVII. Таким образом она вела себя. Они же со своей стороны вовсе не применялись к нраву этой женщины, но очень опасались ее, как львицы, которая лишь на время перестала яриться, и старались запереть ее на все замки и запоры. Они следили за ней во все глаза, а самодержец мало-помалу и вовсе перестал смотреть на нее. Я знаю несколько причин этого: во-первых, он не мог вступать с ней в супружеские отношения, так как вышла наружу подтачивавшая его болезнь (его здоровье было погублено, а тело страдало), во-вторых, он горел от стыда и не мог взглянуть в глаза императрице, понимая, что предал ее, нарушил клятву и пренебрег соглашением. В-третьих, побеседовав с божественными мужами о том, что он совершил ради власти, и получив спасительные наставления, он отказался от всякой распущенности, в том числе и от законных сношений с супругой. Кроме того, он избегал царицу, опасаясь еще и другого: с ним и прежде через определенные промежутки времени случалось расстройство мозга, но затем, то ли потому, что на болезни сказалась какая-то внешняя причина, то ли потому, что на нее повлиял внутренний недуг, приступы участились. Во время припадков он почти никого не стыдился, но очень стеснялся императрицы, а поскольку недуг посещал его совершенно неожиданно, он старался держаться от нее подальше, чтобы в этом состоянии не оказаться у нее на глазах и не стыдиться [9] .
9
Михаил IV страдал эпилепсией. См. выше.
XVIII. Поэтому он почти не устраивал выходов и неохотно появлялся на людях, а если имел намерение принимать послов или исполнять иные из императорских обязанностей, то те, кому поручено было следить и наблюдать за ним, с двух сторон навешивали пурпурные ткани и, едва лишь замечали, как он закатывает глаза, начинает трясти головой или иные признаки болезни, сразу же удаляли всех присутствовавших, затягивали занавес и принимались хлопотать вокруг лежащего, как в спальне. Он легко был подвержен приступам, но еще легче от них оправлялся, при этом недуг проходил бесследно, и к нему возвращался непомраченный рассудок. Шел ли он пешком, ехал ли на коне, его окружала стража, и если начинался припадок, эти люди плотной стеной окружали его и приходили на помощь. Случалось, однако, что он и падал с коня; однажды, например, болезнь обрушилась на него, когда он на коне переправлялся через ручей, а стража как раз решилась ненадолго отойти: царь неожиданно выпал из седла и на глазах у всех распростерся на земле, при этом никто даже не пытался его поднять, но все только жалели и сочувствовали его беде.
XIX. О том, что за этим последовало, расскажем в своем месте. Я поведал о больном императоре – посмотрим теперь на
10
Властителем фатимидского Египта был в те годы малолетний Мустансир, наследовавший власть от своего отца ал-Захира. Под персами Пселл имеет в виду турок-сельджуков, а под Вавилоном, как и в других случаях, – Багдад. Таким образом, «вавилонец» – это багдадский халиф.
XX. Брат Иоанн видел, как постепенно тают силы императора, и испытывал опасения за себя и весь свой род. Полагая, что со смертью царя в начавшейся неразберихе власть незаметно уплывет из его рук и его ждут впереди суровые испытания, он принял решение по видимости весьма разумное, но, как показал ход событий, опасное. В результате корабль затонул со всей командой, все до единого погибли и, так сказать, сгинули. Но об этом позже. Между тем Иоанн, который потерял всякую надежду на выздоровление царя, втайне от братьев склонял императора к своему замыслу словами скорее убедительными нежели справедливыми, и как-то раз отвел его от остальных, завел речь издалека и, стараясь побудить собеседника к вопросам, начал с такого предисловия: «Я непрестанно служу тебе не только как брату, но и как господину и царю, тому свидетели небо и весь мир, да и сам ты не станешь этого отрицать. Я также, скромно говоря, немного думаю и о других членах нашей семьи, забочусь о государстве и радею о его благе, впрочем, ты сам знаешь об этом лучше кого бы то ни было. Поэтому я не только пекусь о твоем престоле ныне, но хочу упрочить его и на будущее и, хотя не могу заставить людей держать язык за зубами, очи их решил направить на тебя одного. Поскольку ты уже получил надежный залог моей любви к тебе и искусства в делах, не отвергни и эту мысль. В противном случае я замолчу, не стану тебя расстраивать и объяснять, чем все может кончиться, и удалюсь».
XXI. Тут смущенный душой самодержец спросил, что все это означает и какова цель его речи. «Твоя любовь ко мне всем известна, не будем сейчас говорить о ней». В ответ Иоанн сказал так: «Не воображай, император, что все слепы и глухи и не знают, что ты тайно и явно страдаешь от болезни. Я-то уверен, что с тобой из-за нее не приключится ничего дурного, но люди непрестанно болтают о твоей смерти, и я боюсь, как бы те, кто думает о твоей близкой кончине, не подняли против тебя бунт, не избрали себе предводителя и не посадили его на твой трон. Я мало думаю о себе и всем нашем роде, но боюсь за тебя, как бы столь достойному и кроткому самодержцу не пришлось держать ответ за беспечность, – от беды-то ты уйдешь, а вот обвинений, что не сумел предвидеть будущее, не избегнешь». На что император живо ответил: «Как же мне все это предусмотреть? Как заставить людей попридержать языки и отвратить их от мятежных замыслов?»
Усыновление Михаила августой [11] и возведение его в достоинство кесаря
XXII. «Очень легко и просто, – сказал Иоанн, – если бы брат наш не умер, ты бы отдал ему второе после царского достоинство кесаря [12] , но поскольку его унесла смерть, возведи в этот сан сына нашей сестры Михаила [13] , которому доверено начальствование над твоими телохранителями. Получит он только звонкий титул, служить тебе станет лучше прежнего, для тебя будет рабом и место займет самое низкое». Столь убедительными доводами он склонил брата, и они принялись думать, как осуществить это решение. И тут Иоанн предложил свой план, сказав: «Тебе известно, император, что царство принадлежит по наследству императрице, весь народ ей предан, ибо она – женщина, наследница престола и к тому же щедрыми дарами сумела привлечь к себе людские сердца; давай же сделаем ее матерью нашего племянника и, соединив их таким благородным образом, заставим царицу не только усыновить [14] его, но и возвести в чин и достоинство кесаря. Противиться она не станет, так как характер у нее податливый и возразить ей будет нечего».
11
Августа – т. е. императрица Зоя. Август и августа – титулы императорских особ в Римской империи, не вышедшие из употребления и в Византии.
12
Кесарь – высший светский титул после императорского, жаловался чаще всего ближайшим родственникам императора. Первым претендентом на него был Никита (единственный неоскопленный из братьев Михаила IV). Однако Никиты к моменту описываемых событий уже не было в живых (см. Скил., 396). В прежние века титул кесаря предпочтительно давался наследникам царского престола. Возможно, этим и объясняется предложение Иоанна Орфанотрофа, желавшего обеспечить царскую власть за своим племянником.
13
Речь идет о будущем императоре Михаиле V Калафате (сыне Марии сестры Михаила и Иоанна) и Стефане (см. ниже, прим. 18).
14
Обычай усыновления был широко распространен в Византии и сопровождался церковным освящением. Теоретически в Византии, как и в Римской империи, императорская власть была выборной. Однако на практике выборный принцип постепенно уступал место легитимному, который вуалировался назначением детей соправителями императоров еще при их жизни. Как можно видеть из переданных здесь слов Иоанна Орфанотрофа, наследственное право на престол уже твердо укоренилось в народном сознании. По этой причине и желает Иоанн усыновления Михаила Зоей.