Хронография
Шрифт:
CXC. Так, например, он не без умысла оказывал слишком много чести правителю Египта [114] , а тот только глумился над его слабостью и, подобно борцу, которого освистывают, не повторял прежнюю схватку, а старался выказать свою силу в других [115] . Константин часто делился со мной своими тайными планами относительно египтянина и поручал мне составлять к нему письма, но, зная мою любовь к родине и ромеям, предлагал при этом, чтобы я как мог царя принижал, а египтянина возвеличивал. Я, однако, незаметно все выворачивал наизнанку и царю представлял одно, а египтянину устраивал ловушки и исподволь унижал его своими рассуждениями. Поэтому если стиль мой бывал темен, царь сам диктовал мне письма к египтянину. Рассуждая о свойствах тел, Гиппократ из Коса говорит, что они не могут оставаться в покое, и, развившись до предела, падают вниз из-за непрерывности движения. Сам Константин на себе этого не испытывал, но друзей пережить заставил: возвышал он их постепенно, а низвергал сразу и тогда уже все делал наоборот; впрочем, иногда, словно в кости играя, он возвращал людей на прежние их должности.
114
Властитель Египта – халиф Мустансир (1036 – 1094). Отношения между
115
Текст оригинала содержит определенные трудности для понимания Вслед за Платоном Пселл пользуется метафорой, заимствованной из состязаний борцов. Схолиаст к «Законам» Платона разъясняет: когда борцы падают так, что ни один из них не оказывается сверху, они поднимаются с земли и схватываются прежним образом; это и означает «повторять прежнюю схватку». Таким образом, Мустансир, по утверждению Пселла, как бы пользуется нечестными приемами в борьбе.
Постриг Пселла
CXCI. Это соображение и станет причиной и основанием моего обращения к лучшей жизни. Многие поражались, как это я, избавившись уже от людской зависти [116] , отказался от блестящего положения [117] , которого к тому времени мало-помалу достиг, и внезапно перешел к божественной жизни. Принудили же меня к этому две вещи: врожденная, с младенчества укоренившаяся в моей душе страсть и неожиданная перемена обстоятельств; я видел непостоянство царя, который, подобно воину в бою, кидался то на одного, то на другого, и я боялся..., но, чтобы последовательно изложить всю свою историю, начну с самой сути.
116
Пселл подвергался непрестанным нападкам со стороны своих врагов Об этом свидетельствуют, в частности, несколько произведений полемического характера; написанные в этот период (частично находятся еще в рукописи). Противников Пселла возмущало стремление философа и его друзей заниматься политической деятельностью. Быстрое продвижение способных молодых людей пызывало нелюбовь многочисленных завистников.
117
При Константине Мономахе Пселл стал ипатом философов и получил титул импертима и вестарха.
CXCII. У меня было немало дружеских связей с разными людьми, но только два человека (тот и другой переселились в священный Рим из иных мест) заключили меня в объятия своей души; основой нашего союза стали основы науки, мои друзья были старше меня, я – много их моложе, и – да не обвинят меня в отступлении от истины – оба они были только любителями философии, а я истинным философом. Сблизившись со мной, они распознали во мне родственную душу, точно так же в душах каждого из них жило и мое я, и мы стали неразлучными. Однако разумом я был постарше, да и душа тоже, так сказать, имела преимущества, и во дворце я оказался прежде, чем они. Но жить вдали от друзей казалось мне невыносимым, и вот одного из них я приблизил к царю сразу, а другого позднее, ибо он сам не пожелал немедленно появиться у императора [118] .
118
Речь идет о двух ближайших друзьях Пселла – известных деятелях XI в. Иоанне Мавроподе и Иоанне Ксифилине. Иоанн Мавропод, родом из Клавиополя в Пафлагонии, родился в последние годы X или в самом начале XI в. Иоанн Ксифилин происходил из Трапезунда, время его рождения определяется примерно 1010 г. Иоанн Мавропод был учителем (а вернее – «директором») частной школы, которая размещалась в его доме. Учеником этой школы был Пселл. Приближенный ко двору благодаря Пселлу, он отказывался от всех постов и титулов, которые ему предлагали, предпочитал далекую от суеты жизнь ученого, тем не менее оказался в роли одного из организаторов константинопольского «университета», руководителем философского факультета которого («ипатом философов») был Михаил Пселл (между 1044 и 1047 гг.). Многочисленные письма (в том числе к Пселлу) и другие поэтические и прозаические произведения Мавропода рисуют его человеком благородным и бескомпромиссным. После падения Лихуда в конце 40 – начале 50-х годов Мавропод вынужден был принять назначение на митрополичью кафедру в Евхаиту. Это назначение он расценивал как изгнание. Умер Иоанн Мавропод после 1075 г. Сохранилось много писем и большая похвальная речь Пселла Мавроподу. Иоанн Ксифилин, будущий патриарх Иоанн VIII (1064 – 1075), был соучеником Пселла по школе Мавропода в 30-е годы XI в. Как и Мавропод, он был по рекомендации Пселла приближен ко двору и получил высокие должности судьи ипподрома и эксактора, а затем стал номофилаком – главой юридической школы Константинопольского университета. Пселл был другом и единомышленником Иоанна в молодые годы. Помимо писем, до нас дошло сочинение Пселла в защиту Ксифилина от нападок его врагов и большая эпитафия, посвященная уже покойному патриарху. В 50-е годы между Михаилом Пселлом и Иоанном Ксифилином возникают серьезные расхождения, приведшие в конце концов к серьезному идейному конфликту между ними.
CXCIII. Войдя в круг царских приближенных, мы досыта вкусили так называемого блаженства и, познакомившись со всем, как положено, не почувствовали никакого влечения к этой мишуре. Высказать вслух свои мысли мы не решались и, тая их в душе, ждали удобного случая. Главной же причиной, побудившей нас к этому, был самодержец, который направил колесо власти против тех, кто поднялся на ее вершину, и многих низринул в пропасть; оказавшись в этом колесе, мы и сами очень боялись, как бы, еще больше его раскрутив, он не сбросил бы и нас, не слишком крепко державшихся за обод [119] .
119
Пселл прежде всего имеет в виду отставку около 1050 г. «первого министра» Константина Мономаха Константина Лихуда, который был другом и покровителем Пселла, Мавропода и Ксифилина.
CXCIV. Такова была причина нашего общего преображения. Эта страсть привела нас к лучшей жизни. И вот, собравшись как-то раз все вместе, как по данному нам знаку, мы открыли друг другу тайные желания, сошлись во мнениях и заключили незыблемый договор; при этом по необходимости мы решили менять образ жизни не сразу и не все вместе, но в то же время торжественными клятвами обязались последовать примеру того, кто сделает это первым.
CXCV. Первым же вступил на путь к богу тот, кого судьба вознесла выше всех. Со свойственной ему твердостью духа он укрепил свою волю, мысли и желания обратил к богу, и выставил вымышленный телесный недуг как предлог для своего преображения. Тяжелым дыханием он постепенно привлек внимание царя к своей болезни и попросил Константина
CXCVI. Случившееся не давало мне ни спать, ни свободно вздохнуть, ни спокойно ожидать своего часа; находясь с другом, я проливал потоки слез и говорил с надеждой, что и сам за ним вскоре последую. А он, сочинив новый предлог, будто, как только наденет монашеское одеяние, сразу сподобится и божьего врачевания, без промедления отправился на божественную гору Олимп [120] .
CXCVII. Следуя его примеру, я ссылаюсь на болезнь печени и сердечный недуг, притворяюсь безумным и делаю вид, будто рассуждаю про себя о предстоящем деле и при этом, не произнося ни звука, пальцами изображаю пострижение. До слуха царя немедленно доходит весть о том, что я переселяюсь из этого мира, что нахожусь при смерти, что погружен душой в пучину бедствий и, приходя в себя, лишь мечтаю о лучшей и возвышенной жизни. Царя удручали известия о моей болезни много больше, чем постриг, он рыдал, и глубоко вздыхал, считая, что жизнь моя висит на волоске, и был напуган мыслью лишиться человека, которого так горячо любил за красноречие (какой мне смысл скрывать правду?).
120
Первым удалился из Константинополя и поселился в одном из монастырей на горе Олимпе (в Вифинии) Иоанн Ксифилин.
CXCVII (bis) [121] . Если мне будет дозволено немного похвастаться своим искусством, скажу, что я являлся царю в разных обличьях и, продолжая любомудрую жизнь, умел ловко к нему приспособиться. Он быстро насыщался тем, чего добивался, жаждал перемен, из одной крайности бросался в другую или обе их объединял вместе, поэтому и я философствовал и рассуждал с Константином о первопричине, о всяческом благе, о добродетели и о душе; я разъяснял ему, какая часть души тяготеет к телу, а какая, будто пробка, плавающая на поверхности, только слегка касается своих оков и подобна змею, который на легком крыле парит сам по себе и не удерживается веревкой. Заметив же, что он этими рассуждениями утомлен и с удовольствием послушал бы что-нибудь более занятное, я брал в руки лиру риторики, ее ритмом и гармонией слов зачаровывал царя и наставлял его в ином виде добродетели с помощью сочетания слов и фигур, в которых заключается сила красноречия. Риторика украшена не только ложной убедительностью и способностью один и тот же предмет трактовать в разных смыслах – знакома она и с истинной музой, умеет рассуждать по-философски и цветет красотою слов, покоряя слушателей как тем, так и другим. Она расчленяет суждения, не смешивает их в переплетениях, но распределяет и постепенно их обосновывает, ее искусство не сумбурно, не туманно, приспособлено к предметам и обстоятельствам (если говорить просто, не пользуясь ни периодами, ни градациями). Я все это объяснял царю и вселял в него любовь к красноречию. Видя же, что и эти темы уже тяготят Константина, я снова начинал о другом, утверждая, будто забыл все, что знал, и якобы случилось со мною то же, что и с Гермогеном: огонь угас из-за чрезмерного жара [122] .
121
Сохраняем нумерацию глав по изданию Э. Рено.
122
Гермоген из Тарса – знаменитый античный ритор II в. Оставил после себя многочисленные компилятивные сочинения, оказавшие огромное влияние на всю византийскую риторику. К Гермогену восходит и большинство риторических теорий самого Пселла. По сведениям, имевшим хождение у византийских авторов, талант Гермогена расцвел очень рано, им восхищался сам император Марк Аврелий. Однако, войдя в зрелый возраст, Гермоген утратил свой дар и даже лишился рассудка.
CXCVIII. Обо всем этом царь хорошо помнил и никак не хотел позволить мне предаться любомудрию и переменить образ жизни: сначала он искушал меня письмами, подсылал ко мне знатных мужей и, чтобы заставить переменить решение, обещал исцелить меня от болезни и удостоить еще больших почестей. И поныне не могу без слез читать его письма, в которых он называл меня очами своими, лекарством души, сердцем, светом и жизнью и просил не погружаться во мрак, но я оставался глух ко всем увещеваниям, ибо меня непреодолимо влекло к тому, кто уже успел избрать уделом лучшую жизнь [123] . Когда царь ничего не добился ласковыми увещеваниями, он сменил лисью шкуру на львиную, занес надо мной палицу и поклялся немедленно испепелить меня вместе с моими советчиками и обрушить лавину бедствий не только на меня одного, но и на всю мою родню.
123
Пселл говорит об Иоанне Ксифилине. От этого периода сохранился ряд писем Пселла к Ксифилину, из которых можно понять, что Иоанн упрекал друга за промедление и требовал его к себе. Пселл же заверял будущего патриарха в стремлении к святой жизни и в то же время признавался, что ему трудно отказаться от светской жизни и покинуть двор.
CXCIX. Но я слушал его угрозы, как благое предвестие и, бросив якорь в гавани церкви и сняв покров с головы, удалился от мирской жизни. Услышав о моем постриге, царь не стал мстить, но сразу переменил тон писем, радовался моему радостному вступлению на стезю духовной жизни и вселял в меня силы для преображения, он бранил дорогие и красивые одежды, хвалил темный плащ и увенчивал меня победным венцом за то, что я не поддался ни на какие уговоры.
CC. Но хватит о себе. Не о себе решил я писать в своей истории, хотя меня насильно побуждают к этому вставные рассказы Что касается этого отступления, то поводом для него была изменчивость нрава императора, которой мы опасались и из-за которой сменили худшую жизнь на лучшую, бурную и беспокойную – на безмятежную.
CCI. Лишенный радостей общения со мной, оставшись без услады моей словесной лиры, Константин снова предался грубым удовольствиям. Посреди изобилующего всякими плодами луга он велел вырыть глубокий пруд с плоским, вровень с водой, берегом и прорыть каналы для подвода воды. Люди, не знавшие о пруде посреди луга, хотели, ни о чем не подозревая, сорвать яблоко или грушу и... проваливались в воду: сначала они шли ко дну, затем выныривали и к вящей радости самодержца начинали барахтаться на поверхности. А чтобы пруд доставлял не одни только забавы, Константин соорудил рядом внутри высокой ограды домик для удовольствий. В один из дней, когда царь несколько раз купался в теплом бассейне и все время то входил, то выходил из воды, в его бок незаметно впилась стрела из воздуха. Сначала она ударила несильно, но затем влила яд в его нутро и поразила плевру [124] .
124
Столь фигурально Пселл выражает ту простую мысль, что Константин простудился и заболел – очевидно, воспалением легких.