Хронография
Шрифт:
XI. Желая познакомиться с гороскопами, я действительно занимался этим вздором (способ моего учительства и разнообразные вопросы слушателей заставляли меня обращаться ко всяким наукам [9] ) и потому не могу избавиться от расспросов и докучных приставаний. Ведь я, должен признаться, причастен ко всем областям знания, однако ни одной из отвергнутых богословами наук я не злоупотребил, и хотя знаю об игре случая и злом роке, тем не менее не верю, будто ход дел в подлунном мире определяется местоположением и сочетанием светил. Пусть сгинут те, кто кладет в основание духовную жизнь и приписывает это управление неким новым богам, ведь они разделяют всю земную жизнь и исходящее свыше возводят к зиждителю [10] , а жизни, лишенные разума, считают порождением звезд, помещают их впереди всех частей тела а уже потом прививают к ним разумную жизнь [11] .
9
Преподавание в византийской школе велось по вопросно-ответной системе. Ученики задавали
10
Зиждитель (демиург) у Платона – творец, создатель мира. «Исходящее свыше» – т. е. являющееся эманацией божественного.
11
Текст последней фразы не вполне ясен. Перевод буквален. Астрология отвергалась большинством христианских теологов, с которыми, как видно из этого пассажа, солидаризируется и Пселл. В то же время на всем протяжении истории Византии эта «наука» находила горячих приверженцев, в том числе весьма высокопоставленных. Возражения Пселла вызывает в первую очередь стремление астрологов приписать влияние на судьбу человека «неким новым богам», т. е. планетам.
XII. Никто из людей благомысленных не станет порицать человека, знакомого с астрологией, но не верящего ее утверждениям, в то время как достоин сожаления тот, кто занялся этой суетной наукой и, обратившись к ней, забыл о нашем учении. Что же касается меня, то, чтобы сказать правду, отвращение к ней привило мне не научное знание – меня удержала от нее некая божественная сила; не прислушиваюсь я ни к силлогизмам, ни к каким другим видам доказательств, но то, что лучшие и просвещенные души привело к усвоению эллинской науки, меня утвердило и укрепило в вере в наше учение. Матерь Слова, непорочно зачатый сын ее, страсти его, тернии вокруг головы, трость, исоп [12] и крест, на котором он распластал свои руки, – гордость и похвальба моя, если даже дела мои не согласны со словами [13] .
12
Имеется в виду трость (в одном из евангелий упоминается растение исоп), на которой поднял к устам Иисуса смоченную уксусом губку воин, присутствовавший при распятии Христа.
13
При всей противоречивости мировоззрения Пселла эта декларация не может не вызвать удивления. Пселл «отрекается» здесь от научного знания и эллинской науки,о приверженности к которым не раз заявлял в своих письмах и сочинениях.
XIII. Вернемся, однако, назад и снова будем излагать все по порядку. Я удалился от этой презренной жизни незадолго до кончины императора, но, когда к власти пришла Феодора, я сразу же был призван царицей [14] , которая горестно поведала мне обо всем, что вытерпела от зятя [15] , поделилась со мной своими сокровенными мыслями и велела постоянно к ней приходить и ничего не утаивать из того, о чем мне доведется узнать. Не в первый раз являлся я тогда к Феодоре – еще при жизни царя, если хотелось ей написать секретное письмо или что-нибудь сделать в тайне, посвящала она меня в свои мысли и намерения.
14
Пселл принял монашество незадолго до кончины императора Константина Мономаха, но удалился в монастырь на Олимпе уже после смерти царя. Как видно из этого места «Хронографии», его пребывание в монастыре длилось недолго, и вскоре писатель вернулся ко двору. Несколько сочинений Пселла адресованы царице Феодоре.
15
После 1050 г., когда умерла императрица Зоя и был отстранен от власти Константин Лихуд, а всеми делами стал заправлять логофет Иоанн, Отношение Константина Мономаха к Феодоре явно ухудшилось. Приближенные покойного царя не хотели передавать правление последней «законной» представительнице династии.
XIV. Когда я, согласно приказу, прибыл, мое появление во дворце возбудило зависть, и поскольку опередившие меня не могли выдумать ничего порочащего, они принялись бранить меня за мое монашеское обличье и нелюдимый образ жизни [16] . Царица внимала их речам, хотя и не позволяла себе вступать с ними в такие же беседы и разговоры, как со мной. Узнав об этом, я стал реже посещать дворец, и тогда царица переменилась вновь и стала порицать меня за нерадение и бранить за небрежение ее приказами.
16
Судя по письмам и некоторым другим сочинениям Пселла, противники писателя ставили ему в вину то, что он, монах, стремился к государственной деятельности.
XV. Как видно, царица решений своих держалась неколебимо, но и внезапным порывам следовала весьма решительно. Не очень-то полагаясь на собственное разумение, опасаясь, как бы в конце концов не понесли ущерба государственные дела, она начала доверять другим людям больше, чем себе. К самодержцу, своему предшественнику, она продолжала с почтением относиться даже после его кончины, помнила о его добрых делах и не хотела пренебречь ни одним из принятых им решений; тем не менее своей цели она не достигла, и почти все, чего он добился, пошло прахом. Причина же заключалась в том, что человек, которому было доверено управление государством (я только недавно о нем рассказывал), никаких высоких должностей от предшественника Феодоры не удостоился, к трону им приближен не был (а именно к этому привык он при прежних царях) и потому бранил императора при его жизни и после смерти не мог простить ему своего унижения. Во всем этом можно оправдать царицу, если даже относиться к нему плохо. Но как освободить Феодору от обвинений в крайнем и позорном недомыслии за то, это не задумалась она о себе
XVI. Видя, каких людей возводит она на священные троны и к тому же еще, если так можно сказать, разглагольствует по поводу подобных назначений, я не мог себя сдержать, за ее спиной выражал недовольство и осуждал царицу наедине с теми, кому можно было довериться. Зная благочестие царицы, я удивлялся ее поступкам. Однако ее заставляла нарушать законы любовь к единодержавной власти, она же принудила ее изменить благочестию и даже не сохранила сострадательности в ее душе. Не знаю, то ли Феодора вернулась к прежним своим обычаям и ее прошлая жизнь оказалась притворством, то ли вела себя так специально, чтобы оставаться недоступной и не поддаваться людским слезам.
XVII. Вселенского патриарха (так по закону зовется владыка Константинополя, а был это Михаил, занявший священный престол после божественного Алексея [17] ) она до воцарения чтила и отличала, а как стала истинной царицей, начала ненавидеть и презирать. Причиной же такого превращения было недовольство патриарха женским правлением в Ромейской державе. Он был им возмущен и откровенно выкладывал всю правду. Возможно, царица и сместила бы патриарха с престола, если бы ее земной жизни были дарованы долгие годы.
17
Речь идет о константинопольском патриархе Михаиле I Кируларии, сменившем в 1043 г. на священном престоле Алексея Студита. Фанатичный суровый и своевольный человек, Михаил конфликтовал почти со всеми императорами, на время правления которых приходилось его патриаршество. Михаил Кируларий был одним из главных виновников разделения восточной и западной церквей в 1054 г., так называемой схизмы (см. подробно: Сюзюмов М. Я. «Разделение церквей» в 1054 г. – ВИ, 1956, № 3). Пселла связывали с патриархом длительные и сложные взаимоотношения. Писатель заискивал перед Михаилом Кируларием и льстил ему, но на самом деле испытывал к нему глубокую антипатию. В конце концов именно Пселл должен был стать главным обвинителем на процессе, который затеял против Кирулария император Исаак Комнин (см. с. 292, прим. 56). Кроме писем к Кируларию и обвинительного заключения, которое Пселл собирался произнести на так и не состоявшемся процессе, патриарху посвящена также большая эпитафия писателя.
XVIII. А всему виной эти гнуснейшие, всякую меру даяния превзошедшие, не ангелы, доставляющие ей повеления всевышнего, но только видом им подражающие, а в сердце притворщики; я имею в виду наших назиреев [18] , уподобляющих себя божеству, вернее – притворствующих из послушания закону, которые, прежде чем распрощаться с человеческой природой, живут среди нас, как некие полубоги; небрегут они и другими божественными установлениями, души в возвышенном не наставляют, человеческие страсти не смиряют, на одни из них узды не набрасывают, а на другие словом, как стрекалом, не действуют, но презирают все это, как ничтожное; одни из них пророчествуют и возвещают божью волю, а другие преступают даже установленные границы, кого обрекают смерти, кому добавляют лет жизни, они даруют бессмертие делимой природе [19] и останавливают для нас естественное движение; в подтверждение своих слов они ссылаются на то, что, подобно древним акарнанцам [20] , постоянно носят доспехи, подолгу плавают по воздуху и сразу спускаются, как только чуют чад сжигаемых жертв. Я нередко видел и имел возможность узнать этих людей – они-то и морочили царицу, будто она будет жить вечно, из-за этого она и сама чуть не погибла, и дела все едва не сгубила.
18
Назиреями византийские авторы обычно называют монахов. Антимонашеский выпад не случайно встречается у Пселла в контексте рассказа о событиях царствования Феодоры. Незадолго до этого писатель имел неприятный опыт общения с монашеской средой в период своего краткого пребывания на малоазийском Олимпе.
19
Пселл обвиняет монахов в том, что они берутся предсказывать сроки человеческой жизни, о которых людям знать не дано. «Делимая природа» – т. е. человеческая.
20
Об акарнанцах (т. е. жителях Акарнании, области в Средней Греции), которые носили оружие даже в мирное время, рассказывается у Фукидида.
XIX. Они сулили ей долгую бесконечную жизнь, а царица подходила уже к роковому пределу – я говорю так, ибо, завершив отмеренный срок жизни, Феодора уже приближалась к концу. Страшная болезнь постигла царицу: выделительные способности се нарушились, в результате исчез аппетит и опорожнение происходило через ротовую полость; затем болезнь, неожиданно распространившись, чуть не вывернула все ее нутро и оставила царицу при последнем издыхании. Все (я говорю об окружении Феодоры), потеряв надежды на ее выздоровление, задумались над судьбой государства и над своей собственной тоже и принялись строить всякие планы. Я пишу об этом не понаслышке, ибо сам присутствовал при их совещаниях, своими глазами видел и своими ушами слышал, как они, словно в кости, разыгрывали судьбу царства.
XX. Полуденное солнце еще не дошло до зенита, когда царица, тихо вздохнув, казалось, приготовилась умереть, а приближенные к трону, собравшись вместе и окружив своего предводителя, обсуждали, кого поставить им во главе государства, чтобы это был человек и надежный, и им преданный, и благополучие их сохранить способный. Того, кого они предпочли всем остальным, я здесь не хочу описывать, должен только сказать, что они не ошиблись в своем выборе, разве только, что этот муж умел скорее подчиняться и повиноваться, нежели повелевать. Жизнь его уже клонилась к осени, время его уже истекало, и волосы на голове были уже совсем посеребренные.