Хризантема
Шрифт:
— Похоже, — усмехнулась медсестра, — она любит вас больше, чем родную мать… Теперь все пойдет легче, — добавила она, повернувшись к Фумико, — главное, начало положено.
Однако следующий раз оказался нисколько не легче. Девочка сосала всего несколько секунд, потом выплюнула сосок и зашлась в крике.
— Да что с ней такое? — в гневе воскликнула Фумико.
Ребенок заплакал еще сильнее. Новые попытки ни к чему не привели.
— Продолжайте стараться, — сказала медсестра. — У вас много молока, девочка должна приучиться сосать.
Когда молодая мать и близнецы
Матушка Имаи горько расплакалась.
— Бедная ты моя, бедная! У меня же нет молока. Твоя бабушка тебя очень любит, но никогда не сможет дать того, что тебе больше всего нужно!
34
В июле Токио превратился в гигантскую сауну. Красотки из офисов щеголяли в открытых платьицах из хлопка и носили в сумочках изящные веера. Мужчины, перекинув пиджак через плечо и ослабив узел галстука, то и дело утирали лоб белоснежными носовыми платками. Крыши отелей, украшенные цветными фонариками, превратились в открытые рестораны, где из динамиков лилась гавайская музыка, а измученные горожане могли выпить холодного пива, закусить и вдохнуть глоток-другой свежего воздуха. Повсюду, куда ни глянь, крутились вентиляторы всех форм и размеров, а люди вместо «Здравствуйте!» восклицали: «Ну и жара!»
Прогретая солнцем земля Ниигаты щедро отвечала на заботливый уход. Птицы суетились, ухаживая за потомством, за исключением кукушек, которые уже осуществили свои коварные планы и теперь беззаботно порхали над верхушками сосен, оглашая окрестности легкомысленными криками. В жаркий полдень крестьянин в поле разгибал спину, прислушиваясь к сладким напевам японского дрозда. По ночам люди сидели у открытых окон, обмахиваясь веерами, а потом засыпали под разрозненный хор лягушек, доносившийся с залитых водой рисовых полей.
В девять вечера монах Тэйсин ударил в храмовый колокол. Протяжные одинокие звуки далеко разносились в теплом ночном воздухе. Проникая через окно в гостиную, они смешивались с ароматом белых лилий, которые Кэйко несколько лет назад нашла в горах и пересадила к себе на клумбу. Супруги Итимура недавно приняли ванну и теперь, надев легкие хлопчатобумажные кимоно, отдыхали, попивая холодный ячменный чай мугитя. Среди лета в каждом холодильнике в Японии стояла бутылка из-под виски, наполненная этим полезным напитком.
— Хочу тебе что-то показать. — Кэйко протянула мужу фотографию и два листа бумаги с текстом.
Доктор Итимура надел очки и придвинулся поближе к горящей лампе. С фотографии смотрело приятное лицо молодой женщины.
— Кто это? — Он озадаченно наморщил лоб. — Знакомая?
— Нет, просто хочу узнать твое
Доктор пробежал глазами листки, снова взглянул на портрет и неопределенно хмыкнул.
— Ну, как? — спросила Кэйко. — Что ты думаешь?
Муж бросил бумагу на стол и устало зевнул.
— Какая разница, что я думаю… А что думает Тэйсин-сан?
— Я ему еще не показывала, завтра собираюсь.
— А соо! — Доктор снова повернулся к окну.
— Аната… — в ласковом обращении жены прозвучала нотка досады, — ты хоть скажи что-нибудь.
— Какой смысл, Кэйко? Что бы я ни сказал, ты же в любом случае понесешь фотографию в храм.
— Может быть, но мне все равно нужно знать, что ты думаешь.
— Я думаю, что Тэйсин-сан получит от всего этого массу беспокойства. Думаю, что он сам лучше нас разберется со своей личной жизнью, а еще думаю, что хочу спать. — Доктор Итимура встал и вышел из комнаты.
— Аната! — надулась Кэйко. — Ничего эти мужчины не понимают!
Какая бы жара ни стояла, Сатико всегда выглядела свежей и беззаботной в своем светлом льняном платье и с минимумом косметики, но этим летом она чувствовала, что находится на пределе. После весеннего благотворительного бала платье от Сатико Кимуры стало предметом мечтаний самых богатых женщин Токио. Им требовались наряды к осеннему сезону, и каждая хотела, чтобы хозяйка модного дома занималась ею лично. Для Сатико выход на таких клиентов означал мощный рывок в карьере, и упускать свой шанс она, разумеется, не собиралась. Поэтому работать приходилось много, очень много. Дома у нее хватало сил лишь для того, чтобы лечь в постель, причем в одиночестве. В результате нервы расшатались настолько, что Сатико едва не начала снова грызть ногти. Красивые руки надо беречь, решила она и сняла телефонную трубку.
За воскресным завтраком с круассанами, который давно стал ритуалом, Мисако рассказала неприятный сон.
— Мне казалось, что в моей спальне Хидео, а потом я проснулась и услышала, как открывается входная дверь. Твой партнер снова появился или это уже другой?
— Скажем лучше, таинственный незнакомец, — усмехнулась Сатико. — Я и так достаточно нервничаю на работе, чтобы лишать себя еще и маленьких удовольствий.
— Тебе действительно так уж необходим регулярный секс? — Мисако опустила глаза, думая про свою жизнь, полностью лишенную «маленьких удовольствий».
— Я тоже человек, в конце концов, — хмыкнула подруга.
Мисако густо покраснела.
— Извини, я снова задаю личные вопросы. Сама не понимаю, откуда такое любопытство.
— Да, что-то ты сегодня с утра сама не своя. — Сатико встала и сладко потянулась. — Ну что, если допрос окончен, — добавила она, зевнув, — пойду, пожалуй, одеваться.
Мисако сложила руки на груди и спросила, глядя в пол:
— Ты знаешь, после Хидео у меня совсем никого не было.
— А с ним нормально было? — заинтересовалась подруга.