Хризалида

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна

М.В. Я<нушев>ской

Ох, тошно мне, тошнехонько, Томит меня кручинушка. Дымит моя лучинушка, Темно горит, темнехонько. В окошко непроглядная Глядится ночь ненастная. Головушка бессчастная, Не думай, не загадывай. Не жди сынка болезного: Судьба его опальная. Сторонка чужедальная, Дорога непроездная. Ой, нитка, нитка длинная, Запутанная, рваная… Придет ли весть желанная? — Молись Николе Зимнему, Затепли ему свечечку: Снегами

степь оденется, Дорога забелеется, Придет от сына весточка. 15 октября 1940, Москва

«…Не надо книг. И думать лень…»

…Не надо книг. И думать лень. Усталость после долгой спешки. И вижу: лес, мохнатый пень, Под ним две юных сыроежки. Какой-то сломанный цветок Уютно в мох дремучий спрятан. И кружит, кружит мотылек, И реют солнечные пятна. 16 августа 1940, Снегири

«В домино играют старухи…»

В домино играют старухи. Выигрыш, проигрыш, им всё равно. Только нужно старому слуху, Чтоб стучала кость домино, Чтоб мелькали белые пятна Черной кости в мутных глазах… И побыть им друг с другом приятно Без обычных споров на дряхлых устах. Только разве кто-то заметит, Что соседка напутала ход, Что пахнул откуда-то ветер, Что вдруг схватило живот. Что в ногу подагра вступила, А хирагра крутит ладонь… Эх, лампада-то как накоптила! Припустили сдуру огонь… И стучат черно-белые кости, Стучат, выбивают дробь… Вот так же всем на погосте Заколачивать будут гроб. 19 сентября 1940, Снегири

«Маятник жизни моей!..»

Маятник жизни моей! Долго ли нам еще маяться? Чуть отойдем от жилищ и страстей, Только успеем покаяться, Тем же размахом обратно спешим, К тем же низинам постылым… Дни превращаются в пепел и дым, Дни уж летят над могилой. Маятник, маятник призрачных дней! Сердцу наскучило биться, Время от взлетной верхушки твоей К точке недвижной спуститься. 11 декабря 1940

«Ницше говорит о душах…»

Ницше говорит о душах, которые гонятся за собой, описывая широкие круги.

Мирович говорит (косноязычно, увы!) — в самый мрачный момент своей жизни, в растерянности, в подавленности, в уничижении:

Одно лишь твердо знаю, Что «я» мое — не «я». Что суждена иная Мне область бытия.

И позже:

Я не тот, кто падает, Знает боль и страх. Я — любовь, я — радость. Смерть — моя сестра.

Отсюда следует, что не только мудрецам и святым, но и таким далеким от мудрости и святости людям, как Мирович, бывает откровение, что наше теперешнее «я» — вовсе не наше истинное, настоящее «я», и отсюда невозможность примириться с собою, обреченность томиться «о своей идеальной и вечной сущности».

28 октября 1940

«Темно горит моргасик-часик…»

Темно горит моргасик-часик. Дыши подальше от него, Не то свой жалкий свет погасит Он от дыханья твоего. И в темноте ты вдруг услышишь: Гудит враждебный самолет. И сердце пойманною мышью В груди мучительно замрет. И ты поверишь в то мгновенье, Что может твой бессмертный дух Угаснуть вражьим повеленьем, Как свет, что в часике потух. Спасай же сердце от дыханья, Сомненья, страха и страстей, Чтоб

не погасло упованье В душе неопытной твоей. 1941

«Кто волей Бога очертил…»

Кто волей Бога очертил Свою мятущуюся волю, Небесным кровом осенил Того Господь в земной юдоли. Соблазны мира не страшны И сети вражьи не опасны Тому, чьи сердца глубины С путями Божьими согласны. Непобедим Господень щит: Он от стрелы, в ночи летящей, Под ним укрытого хранит И меч согнет, в бою разящий. Налево тысяча падет, Направо лягут тьмы сраженные, Но невредим меж них пройдет Щитом Господним осененный. Над ним змеи не властен яд, И василиска злые чары Его очей не устрашат. И льва сразит одним ударом. И если в пропасть упадет — Там ангелы его крылами Поддержат, низойдя с высот, И не преткнется он о камень. 1941

«Звенит морозная земля…»

Звенит морозная земля От орудийного движенья. В пустых оснеженных полях Внезапно грянул залп ружейный. В кого он метил? Диверсант Укрылся на опушке леса? Или сигнал зловещий дан, Что неспокоен свод небесный? Уж истребитель прожужжал, Как жук гигантский, над полями. И хор зениток застучал, И в небесах метнулось пламя. Летит подбитый самолет, Как огнедышащая птица. Но тот, кто правит им, с высот К земле в объятия стремится. И упадет, недвижим, нем, В снега селений полусонных. Куда он гибель нес, зачем? За что погиб, живьем сожженный? 1942

«Твоя любовь почила надо мною…»

Лису (а м.б. и не ей, а м.б. и реминисценции)

Твоя любовь почила надо мною, Как над усопшим гробовой покров. И под ее парчовой пеленою Живых не надо слов. Тому, кто спит, остались сновиденья, И в них звучат все прежние слова. И ты ступаешь незаметной тенью, А я — жива. 1942

«На гребне волны сияет пена…»

На гребне волны сияет пена, У подножья тень и бездны мрак — Неизбежны в сердце перемены: К вечной жизни продвиженья знак. 8–13 мая 1942, Москва

Сверстникам

Уже не идем, а ползем. Потолок всё ниже, Всё гуще тьма, Всё душней тюрьма, Но всё ближе и ближе Исход в отчий дом. Братья! Мелькает уж свет впереди! …Помутненье в мозгах, Онеменье в ногах, У кого-то удушье в груди Клещами недужное сердце сжало. И у каждого сердце болеть устало. Тот не видит почти, тот не слышит, И все еле дышат. Братья! Всё это священные знаки, Благая весть, Что недолго ползти во мраке, Что дверь на свободу есть. Дадим же обет друг другу Не выйти из круга Надежды, веры, любви, Не разорвать наших уз. Смертников братский союз, Господи, благослови! Ноябрь 1942