Христоверы
Шрифт:
– Так ты что, сынок, и зелье курить пристрастился? – удивился отец.
– На войне все вредные привычки полезными считаются, – заявил Силатий. – Водка и табак вредят здоровью только дома. А там, на фронте, когда того и гляди тебя убьют, водка и табак лекарство наипервейшее, нервы успокаивают.
Дверь вдруг открылась, и в избу вбежала Марфа Григорьевна.
– Ну, чего лямку тянешь, Матвей? – с укором сказала она. – Поспешай давай, покуда Макарка не уехал.
– Бегу, бегу, прощевайте, – оживился старик. – Вечером ждите меня с покупками.
Он как
– Господи милостивый, да что это с ним? – глядя ему вслед, удивилась Марфа Григорьевна. – Будто хлопец молодой, козликом скачет?
– Значит, радуется чему-то отец, – усмехнулся Силантий. – Вот мы его и обспросим вечером, от чего у него прыти прибавилось.
Евдокия только-только вымыла в горнице пол и присела отдохнуть. Кроме неё, в избе больше никого не было. «Богородица» Агафья и сестра Мария уехали в Самару осмотреть дом, в котором собирались провести воскресное соборное радение с участием «важных» лиц. Андрон гулял во дворе, и ей выпала минутка побыть наедине со своими мыслями.
«Ну вот, снова тревога обуяла меня, – с тоской думала Евдокия. – Наверное, права Мария, говоря, что я сама притягиваю к себе все беды и несчастья. Всё не то и всё не так в жизни моей несчастной. И вера хлыстовская не приживается во мне, отторгается душой она и сердцем не воспринимается. А вот церковь так и притягивает меня, все помыслы мои к храму Божьему тянутся…»
Из сеней послышались тяжёлые шаги возвращающегося в дом старца, и Евдокия, встрепенувшись, тут же схватилась за ведро и тряпку.
Андрон вошёл в дом как всегда с суровым лицом и недовольным взглядом. Он исподлобья глянул на замершую Евдокию и, покачав головой, сказал:
– Сегодня соборное радение проводить буду, и ты присутствовать должна.
– Я всегда готова к радениям и всё подготовлю к вечеру, – тихо сказала Евдокия.
– Ты не поняла меня, голуба, и не дослушала, – с упрёком высказался старец. – Здесь радение «богородица» Агафья проведёт, а мы поедем туда, где она сейчас обряд готовит.
– Да, поедем, – чувствуя неладное, вздохнула Евдокия.
– Там, куда мы поедем, люди богатые и серьёзные соберутся, – продолжил Андрон. – Они всей душой и сердцем голуби наши, но им не можно вместе со всеми в радениях участвовать.
– Так разве мы не все равны на корабле нашем? – спросила Евдокия. – Вы же в проповедях вещаете, что…
Старец так взглянул на неё, что девушка тут же осеклась, замолчала и опустила голову.
– Не пристало тебе задавать мне вопросы эдакие, голуба! – морща лоб, повысил голос Андрон. – Но я тебе отвечу. На том свете, в Царстве Небесном, все равны будем. А сейчас мы в грешном мире живём. Здесь не каждому можно веру свою напоказ выставлять. Сейчас вера православная верховодит повсюду, а нам, людям божьим, приходится маленько остерегаться церковников.
– И… когда мне собираться? – дрогнувшим голосом спросила Евдокия.
– После вечерней трапезы готова будь, – ответил старец. – Час отъезда за столом озвучу.
После
«О Господи! Боже мой милостивый, – взмолилась отчаянно девушка. – Да когда же всё это закончится? Как я устала от всего, Господи, аж жить не хочется. Но почему эдакая доля выпала мне? Чем я провинилась перед тобой, Господи? Живу как в аду и просвета никакого не вижу. Что бы мне сделать, чтобы исчезнуть, испариться, умереть и не видеть больше этих…»
Открылась калитка, и во дворе появилась Мария. Отвлекаясь от горестных мыслей, Евдокия сошла с крыльца и с подавленным видом направилась ей навстречу.
– Чего это вид у тебя похоронный какой-то, Евдоха? – поинтересовалась Мария, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Идёшь, как спутанная, еле ноги переставляешь.
– Какая есть, не переделаешь, – вздохнула Евдокия. – А чего это ты так рано приехала? Что, в доме том, где радения соборные будут, ты все дела переделала?
– Там слуг полный дом, без меня справятся, – улыбнулась Мария. – Так ты мне не сказала, чего пасмурная такая? Может, стряслось чего за время моего отсутствия?
– Нет, – поморщилась Евдокия, на мгновение представив ненавистное лицо старца. – Просто одна хочу я побыть, и…
Она замолчала, не закончив фразы, но Мария тут же продолжила за неё:
– Побыть одна и Богу помолиться, ты это хотела сейчас сказать, сестра?
– А если и так, тебе-то что с того? – огрызнулась, бледнея, Евдокия. – Тебе вон всё одно, а у меня не так, у меня всё по-другому.
Высказавшись, она развернулась, чтобы уйти, но Мария схватила её за руку.
– Ты опять с Андроном разговаривала? – предположила она. – И чего на этот раз тебе в его речах не понравилось?
– Он мне сказал, чтобы я вечером к радениям готовилась, – ответила Евдокия, мрачнея.
– И чего ты взбеленилась, сестра? – удивилась Мария. – Всем же известно, что нынче воскресенье и все к радениям готовятся.
– Он о других радениях вещал, – с угрюмым видом сообщила Евдокия. – О тех, где богатые люди участвовать будут.
– И? Чего ты взбрыкиваешь? – улыбнулась Мария. – Это же хорошо. А ещё лучше будет, ежели он из них тебе «духовного мужа» подыщет.
– Если тебя это радует, то меня нет, – обиженно поджала губки Евдокия. – Я после слов Андрона себя гулящей девкой почувствовала.
– Эй, сестра, о чём это ты? – вскинула удивлённо брови Мария.
– О свальном грехе, вот о чём, – заливаясь краской, ответила Евдокия. – Я не хочу после радений в чьих-то мерзких объятиях в общей куче валяться. Я по-другому хочу – в чистой кровати, с мужем, Богом данным.
– Э-э-эх, дурёха, – вздохнула Мария. – Радуйся тому, чего есть. Богатый купец завсегда сто сот стоит. Ты вон на Нюрку глянь Крупнову, на Глашку Безрукову, а ещё на Соньку Рябову, на Пистемею Котову. Все они к купцам на радения ходят, и… Ты только погляди на них? Цветут и пахнут!