Христос пришел

Викорук Александр

– Из грязи, из грязи, - хихикая, повторял довольный Андрей и добавил: - Так ты что, ждешь, что наша Лариска родит тебе неведому зверушку?..

Лариса побледнела и хлопнула Андрея по голове.

– Глупость нести зачем?

– Дочку родила на загляденье, вот, глядишь, сынулю теперь родит, розового, пухлого, на радость папуле. А ты: грязь, пьянь...

– Вы все ночи у Белого дома, наверное, песни пели, стихи читали, смерть готовились принять. А грязь, когда приползет, сможете принять?

– Отстоим, я видел, как народ к цэка шел.

Это бесподобно. Даже не верится, что такое возможно. Сейчас потянутся из-за границы диссиденты, вместе навалимся на гидру коммунизма.

– Черта лысого, они вернутся, - заметил спокойно Елисей.
– Там у них покой, тишина, несколько сортов кефира на ночь, квартирки, надежное место под солнцем. Зачем им наша пьяная смута?.. Вернутся, впрочем, единицы: дураки и проходимцы. Дураки хлебать нашу бурду вместе с нами, а проходимцы - привычным делом: стучать на ближнего, ковать металл.

– Не верю, - воспрянул Андрей с той же радостной улыбкой, - клевещешь! Слушать тебя не хочу!
– твердо закончил он и заткнул уши пальцами.

– Даже не верится, что такое возможно, - выпалил горячо Андрей.

– А по сему, надо идти спать, - сказал Елисей решительно.
– Иначе наш будущий наследник приобретет скверный характер и дурную привычку ночной болтовни.

Елисей взялся притащить матрас для шурина, бросил его на пол в кухне, и только после этого Андрей смирился.

Елисей уже засыпал в комнате на диване, а Лариса никак не могла избавиться от вопросов Андрея. Он что-то бубнил. Потом Елисей услышал фразу Ларисы:

– Наша Аля лучше всех одногодков рисует. Знаешь, какое чувство цвета, свой взгляд. Пусть занимается, может, это ее кусок хлеба будет?..

Ее слова рассмешили Елисея. Их кроха Аля малюет кистью, мажет красками как Бог на душу положит, а Лариса тотчас в уме все складывает, приберегает, рассчитывает: вот, пригодится, защита и опора будет. Она и ему иногда говорит, что давно простила мать, которая оставила их с отцом, когда Лариска еще была детсадовской малышкой. А потом вернулась, и всю жизнь мстила отцу за это. Может, и простила, а только откуда подспудная боязнь всяких перемен, откуда желание на всю жизнь надежно оградить себя, ребенка - и постоянные сомнения в надежности. И ком подозрений, что Елисей ненадежный человек. Действительно, случись с ним что-нибудь, как с Лешей Жуковым, и что тогда? Одна с малыми детьми. Елисей ненадежен, потому что от него много зависит.

Елисей было совсем окунулся в сон, но тут присела на диван Лариса, коснулась его руки.

– Я так боюсь, - прошептала она, ее пальцы гладили его руку, сжимались в волнении.
– Как думаешь, все будет хорошо?

– Все утрясется, - пообещал Елисей.

– Пойду к Але.

Ему представилось, как тихо и сладко посапывает сейчас Аля в своей кроватке, и подумал, что именно там Лариса найдет покой и надежность. Материнская нежность, пожалуй, преодолеет всякую тревогу. Нет такой опасности, которую мать подпустила бы к своему дитя.

Он вспомнил свою

мать, давний сон, девушку, которую назвал Надеждой, потом Настю, в которой ощутил, теперь-то он понял, наивность и беззащитность Леши Жукова. Не мог он ее оттолкнуть. Ей тоже, как и ему, нужен был тот неуловимый и спасительный свет, который один способен был разогнать мертвый и холодный мрак, утолить жажду, которая преследует их всех. Елисей открыл глаза. Лариса уже спала, на потолке едва проступал отсвет слабых огней... Комната стала похожа на тесную каюту кораблика, который плывет в безмолвии ночи неизвестно куда. В этой каюте они, трое, дети. Плывут в привычной гипнотизирующей обыденности и банальности.

С кухни донесся равномерный, задиристый храп. Именно поэтому Елисей тащил матрас на кухню, так как был уже горький опыт. Первый урок храповой атаки Ларискиного родственника пришелся во времена, когда они ждали рождения Али.

Поздно ночью Андрей вломился в дверь с огромным рюкзаком. Пока Лариса обрадовано охала и ахала, Андрей сбивчиво объяснил, что он притащил свой архив, который никому нельзя показывать.

– Тут история свободной мысли, - снизив голос до шепота, проговорил он.
– Разные перепечатки из правозащитников, мои стихи.

Он достал кипу листков, плотно утыканных машинописью. Елисею стало тоскливо при виде пожелтевшей бумаги, еле различимого текста, запаха пыли. На него всегда тоску наводили всякие архивы, папки, набухшие бумагами. Наверное, потому, что любой архив похож на кладбище, где погребены до скончания веков чьи-то мысли, страдания. В них трепет открытий, вдохновения превращается в серую бумажную труху. Но Андрей, напротив, весь дрожал от сдерживаемого возбуждения. Он с улыбкой перебирал листки, чему-то смеялся.

– Вот, хочешь?
– воскликнул он.
– Классик совлитературы.
– И довольно хихикнув, зачитал: - Если враг не сдается, его уничтожают. Каково? Великий гуманист!

Когда Лариса отлучилась ненадолго, и они остались одни, Андрей прильнул к Елисею и зашептал жарко.

– Знаешь, не хочу при ней говорить, беспокоить... Я тут одному лишнее болтнул. Он, кажется, с гэбэ связан, боюсь настучит. Могут припереться с обыском. Вот, к вам на время притащил. До вас не доберутся.

Елисей рассмеялся, поскольку уловил в его глазах внезапное сомнение на свой счет.

– У нас, как в сейфе, - постарался успокоить он Андрея.

Но Ларису не удалось провести, и запомнилась Елисею давняя дикая ночь, как бесконечный ночной кошмар.

Уложили Андрея в соседней проходной комнате, отделенной тоненькой дверью. Он заснул моментально, и тут же зазвучало клокотание в горле Андрея. Бесконечно долго Елисей маялся в горячей постели, ему казалось, что нет никакого пасения, и история с рюкзаком бумаг начинала представляться ужасной и опасной. Он, наверное, ненадолго уснул, а когда посреди ночи снова очнулся от бредового сна, увидел, что Лариса сидит рядом на постели, положив ладони на живот.