Христос пришел
Шрифт:
– А что, идея отличная, - согласилась женщина и развязно засмеялась.
– Авторам надо, понимаешь, угождать персоналу. Как тебя, крошка, зовут?
– обратилась она к Але.
Скоро они оказались за столиком рядом с палаткой, из которой выдавали разную снедь и напитки.
Людмила Сергеевна, как звали женщину, скоро наболталась с Алей, наулыбалась и оттаяла.
– Что вы хотите предложить?
– спросила она.
– Роман. Называется "Христос пришел".
Он и в самом деле раздумывал написать картину с таким названием, так что был недалек от истины.
– О! Занятно, - промолвила Людмила Сергеевна, - хотя мне казалось, что у нас давно уже обосновался дьявол. А что же, о нашей поганой жизни написали?
– Да. Вы
– Косяками, - вставила она.
– Ну, а я полагаю, что посещают нас и вестники высшей справедливости, разума. Каждый из них, наверное, несет в себе малую частицу Христа. Хотя, думаю, не точно слово "несет". Скорее "является".
– Может, надеетесь, что книга ваша исправит человечество?
– улыбнулась она невесело.
– Человечеству, думаю, надо более радикальное средство, что-то вроде конца света, - пошутил он.
– Иначе не прошибешь. Так, может, дышим мы только потому, что есть они среди нас!
– последние слова он почти прокричал.
Аля с улыбкой оторвалась от стакана и посмотрела на него. Людмила Сергеевна смотрела онемело, брови ее от изумления поползли вверх.
– Ну а как же?
– мягко спросил Елисей.
– Если бы за нас не страдали, не умирали, будь мы каждый иудой, давно бы пожрали друг друга. Одно зловоние осталось бы, пока не проветрилось бы. Вы согласны?
– Куда мне, ох, ну и разговорчик, - удивилась она.
– Под него бы чего покрепче кофе. Душу только раздергали, - она взглянула на Алену.
– Ах, такие малышки, как они в этой поганой жизни?.. Жалко их, сил нет.
– Ее глаза заблестели влагой, веки покраснели.
– Только не советую в наше издательство отдавать рукопись. Начальник наш - последний подонок. Свет таких мало видел. Сколько раз клялась себе найти другое место!
Людмила Сергеевна захлюпала носом, достала их сумочки платок и стеснительно высморкалась едва слышно.
– Гад наш одного автора до смерти довел, - сказала она с ужасом. Тот, конечно, графоман, их много бродит. Но издеваться? И нас, собака, в свое гадство вмазал... Специально пригласил, обнадежил, целый спектакль, подонок, устроил. Водил по всем комнатам, каждому представлял, начиная с уборщицы. Жуков. Я его на всю жизнь запомнила. Такой крупный, волосы вьются, а счастлив был, как ребенок, смеялся, всем руки жал. Потом гад этот всех в одной комнате собрал, человек десять... И зачитал пакость свою. Жукова этого, как в сердце ножом ударили, побледнел страшно, захрипел и упал. Я сама чуть не умерла...
– Я его знаю, - сказал Елисей тихо.
– У него Миша пяти лет и Саша двух. Жена маленькая, худенькая.
Людмила Сергеевна закрыла платком глаза и безмолвно заплакала. Хорошо, что в это время Аля отошла. Она рвала с куста жимолости белые упругие ягодки, бросала их на асфальт и топала по ним ногой, отчего они с тихим треском лопались.
– Вы казните меня, - наконец тихо сказала Людмила Сергеевна.
– Сегодня же брошу ему в морду его писанину и уйду. После этого случая одна уволилась.
Она еще долго не могла успокоиться, потом уложила скомканный платок в сумочку и, откинувшись на спинку стула, думала о чем-то, глядя вверх, над крышами домов, в синюю глубину неба.
– Может, это и к лучшему, что вы пришли. Наверное, иногда надо больно делать.
– Людмила Сергеевна, я пришел... хотел узнать о Жукове. Мне ясно было, что произошло нечто подобное.
– А роман как же?
– Я учу детишек рисовать. Картину хотел написать об этом.
– Да, сейчас не до романов. Только такие подонки, как Есипов, процветают. Откуда, знаете, у него издательство? Деньги капээсэс, те самые. Как почуяли - корабль ко дну, стали деньги распихивать по своим. Я ведь в райкоме машинисткой работала. Так что тоже, - она криво улыбнулась, на деньги капэ перебивалась.
– Ее передернуло от отвращения, и тут же она усмехнулась.
– Единственное, что дала мне их перестройка - от тараканов избавилась. Раньше
Она с улыбкой засмотрелась на Алю, которая резвилась вокруг столика.
– Мамино счастье, - сказала она.
– И папино, - звонко добавила Аля.
– Ах ты, воробушек, - рассмеялась Людмила Сергеевна, привлекла к себе Алю, зарылась лицом в ее волосы.
– Я не воробушек, я киска, мяу, - закричала Аля.
– Беги, киска, - сказала Людмила Сергеевна, ее серое лицо осветилось такой лаской, что и Елисею стало легче после рассказа о Жукове.
– Она добрая, - проговорила Людмила Сергеевна, задумалась и добавила с тоской: - Это хорошо. Моя не такая. Двенадцать лет ей. Сказала как-то мне: ты, говорит, жалкая и беспомощная. А взгляд такой холодный, жесткий. Как у ее папаши. Больше всего боялась, что в него пойдет дочка. Он ведь, как арифмометр. Когда родила, предлагал устроить меня. Место инструктора райкома. Все рассчитано. Жениться нельзя, а место дать надо. За услуги платить необходимо - закон.
– Людмила Сергеевна в который раз достала сигарету, задымила.
– Не согласилась. Работа противная, да и с дочкой по горло хлопот... Больше не могу, сказал мне. Понимай, больше не стоишь, скажи спасибо и за это. А глаза, как на пустое место смотрят. Даже когда для дочки подарки передавал или деньги, как в бухгалтерии в окошке: "получено" - распишись. Смотрю теперь на дочку и думаю: она-то не пропадет, а вот как я в старости? От тоски волком выть хочется... Так и представляю: зима, снег ледяной, луна бессердечная, а я с клюкой. Старость - это зима. Райком и тут обманул, обещал светлое будущее, а тут разбитое корыто, башмак стоптанный.
Она бросила окурок, допила из стакана, посмотрела на Елисея и невесело улыбнулась:
– Засиделись мы, тоска, как на поминках...Девчонкой я все верила, сейчас ни во что. Хотя нет. Знаю одно: хорошего не будет. Этим, новым, она кивнула в сторону Белого дома, - тоже не верю. Но они, по крайней мере, не врут про светлую жизнь.
– Мы, так получается, - сказал Елисей, - сами кузнецы своего несчастья.
– Он не удержался от улыбки, Людмила Сергеевна тоже усмехнулась.
– Может, кто втихаря и сковал себе счастье, а в основном куют несчастье, и очень истово, я бы сказал, не щадя сил. Вижу один только выход: надо хоть иногда простить себя. Иногда люблю представить в такие минуты, что, вот, например, этот пятачок: столик, стулья - а там машины, зоопарк это все сцена. А зрительный зал - там, за этим голубым небом, звезды наши зрители. Они нам сопереживают, волнуются, может, кричат нам, желая спасти нас, предупредить. Знаете, как дети на спектакле любимым героям кричат: волк или баба Яга идет... спасайтесь. Кричат, ногами топают. И все всегда хорошо заканчивается. Так вот и надо. Давайте и мы поступим, как дети. Хоть иногда, ну, раз в жизни крикнем: спасайтесь, Людмила Сергеевна... И все закончится хорошо, будет радость, тепло.
– И мороженое всем дадут, - сказала Аля.
Оказывается, она перестала бегать и прислушивалась к их разговору.
– А потом снова в ледяную прорубь?
– спросила Людмила Сергеевна. Может, еще хуже станет? Свобода она же не только для честных, а и для подлецов, скорее воспользуются. Вот мы и ухнем в ад кромешный.
– Пожалуй, - усмехнулся Елисей.
– Я бы наш социализм сравнил со смирительной рубашкой: ни рукой, ни ногой. Ешь кашку с ложечки, а за мысли крамольные и слова - подзатыльники. А теперь рубашку сняли. Вот глаза и разбежались. Кто какашки свои ворошит, половые органы изучает. Кто дубину схватил да ближних охаживает... А кто и в небо загляделся. Кому что.