Хранящие тепло
Шрифт:
— Возможно, это и справедливо, если мыслить такими категориями. Но человеку, в отличие от животного, дан разум и способность испытывать чувства более высокие, нежели примитивное желание совокупления. Я думаю, что человек, лишенный этой способности, должен быть глубоко несчастным… Он достоин того, чтобы его пожалели.
Саша говорила искренне, и большинство, почувствовав эту искренность, обернулось и посмотрело на заднюю парту в правом углу класса с сожалением.
— Чего уставились, уроды? Я себя несчастным не чувствую! — пробасил Измайлов, презрительно скривив губы.
— Я не о тебе говорю, Андрей, — мягко обратилась к нему Саша. — Ты, как
— Талантливый, — усмехнулся Измайлов, но в его усмешке Саша все-таки сумела расслышать нотки любопытства.
— Да, талантливый, — подтвердила Саша, — ты прекрасно рисуешь. У тебя, на мой взгляд, прекрасное чувство формы, пространства, объема. Только жаль…
«Только жаль, что чувство юмора отсутствует напрочь» — подумала Саша, но вслух произнесла все же не эту, а заготовленную накануне фразу:
— Только жаль, что ты так бездумно растрачиваешь свой дар. Тратишь на пошлость то, что могло бы служить прекрасному и пробуждать в людях лучшие чувства…
Почти в ту же секунду она почувствовала, что ошиблась. Домашняя заготовка не сработала, а слова, вполне убедительно звучащие на репетиции у зеркала, в классе показались слишком беспомощными. Нужно было обругать, осмеять его — у нее-то, у Саши, в отличие от Измайлова, с чувством юмора все в порядке. Она смогла бы сделать это и заслужила бы стопроцентное одобрение класса. Она получила бы моральное удовлетворение и испытала бы ощущение торжества, отомстив за собственное унижение…
Получила бы? Испытала ли? Саша вздохнула: едва ли. Не для этого она пришла сюда. Если мыслить такими категориями, здесь имеется полный простор для реализации собственных амбиций. «Морально удовлетворяться» можно по сто раз на день. Но как тогда быть с закрытыми окнами? Ведь человек не может слишком долго летать, каким бы сильным он ни казался. Рано или поздно у него устанут руки — и если в тот момент он не найдет ни одного открытого окна, места, где можно было бы приземлиться, если никто не захочет его впустить — он просто упадет вниз и разобьется. И тогда она, Саша, станет соучастницей этого падения… Ну где же вы, Девять Добрых Сил?
— А теперь продолжим урок и наш разговор о Пушкине. Сегодня я расскажу вам о его поэме «Руслан и Людмила». Ни над одним из своих произведений, исключая «Евгения Онегина», поэт не работал так долго и так упорно. Он начал писать поэму, еще будучи студентом лицея. Пушкин в то время был почти что вашим ровесником…
Они уже изучали эту поэму в пятом или шестом классе. Но сейчас вряд ли кто-то из них хотя бы приблизительно помнил ее содержание. Теперь Саше предстояло провести всего несколько факультативных занятий по Пушкину, подбирая произведения по своему усмотрению. Она, почти не задумываясь, выбрала «Руслана и Людмилу». Она любила эту сказку сама и надеялась, что сумеет разделить эту любовь на двадцать частей — на каждого, поровну…
Предисловие было не долгим. Саша поступала вопреки методическим указаниям и рекомендациям по проведению урока, уделяя теории ничтожное количество времени. Она это знала. Но знала и другое — едва стоит ей начать читать, как все они переменятся. Кто-то будет слушать с видимым интересом и вниманием, кто-то — с деланным и напускным равнодушием; с последней парты наверняка прозвучит парочка изощренных комментариев, но большинство класса на них не отреагируют. Они будут
Перед уходом Саша забежала в учительскую.
— Ох, и удивляюсь я вам, Александра Алексеевна!
Она улыбнулась, поймав приветственный взгляд высокого молодого человека с копной рыжих волос и веснушками на лице. Владимир преподавал в училище физику.
— Чему же вы удивляетесь, Владимир Николаевич?
— Гипнотизируете вы их, что ли? Ведь сидят — как мертвые, и слушают, черти! У меня на уроках никогда такой тишины не бывает. Я сегодня мимо вашего кабинета проходил, остановился на секунду… Как там было? — он наморщил лоб, мучительно пытаясь что-то вспомнить: — Ах, если мученик любви страдает страстью безнадежно, хоть грустно жить, друзья мои… Кат там было?
— Однако жить, — улыбнувшись, закончила Саша, — еще возможно!
— Вот-вот? Ведь слушают же, черти! Как это вы, а?
— Это не я, Володя, — улыбнулась она, — это Пушкин. Я здесь ни при чем.
— Убегаешь уже, Саша? — он посмотрел на нее пристально, слегка прищурившись.
— Да, убегаю. Меня сегодня в гости пригласили. На новоселье.
— В гости, значит, — медленно произнес он, — ну, тогда… Тогда ладно.
— А что? — спросила Саша, почувствовав, что он не все сказал.
— Да нет, ничего. Это я так. У меня лишний билет в театр был, но если в гости…
— Очень жаль, Володя. Как-нибудь в другой раз, ладно?
— Ладно, — согласился он.
— До завтра, Володя!
— До завтра!
Саша скрылась в дверном проеме, чувствуя на себе его пристальный и задумчивый взгляд.
Новоселье оказалось не слишком людным, но шумным. Саша с любопытством оглядывала окружающих ее молодых людей. Безусловным «гвоздем программы» был Федор. Он практически не умолкал, рассказывая то анекдоты, то случаи из жизни, скорее напоминавшие анекдоты. Его жена Маша действительно была несколько напряжена. Она была красивой, но, на взгляд Саши, красота ее была холодноватой, застывшей и несколько условной, потому что, если дать волю воображению и представить себе Машу без умело наложенного макияжа и тщательно уложенной прически, получилась бы гораздо более живая и интересная женщина. Пусть не такая яркая, немного растерянная от собственной неприкрытой беспомощности, зато — живая. Другая пара — Антон и Вероника — были новобрачными, очень милыми, симпатичными и удивительно похожими друг на друга. Оба русоволосые, с короткими стрижками-ежиками, напомнившими Саше ежики ее «потерявшихся мальчиков», синеглазые и круглолицые. Они поженились всего две недели назад и были полностью поглощены друг другом. В глубине души Саша сомневалась в том, что они вообще заметили ее присутствие и сознают повод, по которому собрались.
— Денис задерживается! — торжественно объявил Федор. Настолько торжественно, что Кристина, не удержавшись, рассмеялась:
— Что, государственные дела не дают возможности расслабиться господину президенту?
— Какие государственные дела, он же футболист, — пояснил Федор, на короткое мгновение напрочь утратив свое чувство юмора. — Вратарь. Отличный вратарь, между прочим! Такие мячи ловит!
— Ну, это тоже важно. Почти что президент. Честь державы нужно отстаивать на всех уровнях, а футбол у нас, как известно, в почете. Правда, Саш? — Кристина обернулась к Саше, ища поддержки.