Храмовник
Шрифт:
На фотографии стоял дед, деда Вася и еще трое офицеров их группы. Все - Герои Советского Союза. Мой дед - трижды. Посмертно. На всех пятерых пятнистая форма гитлеровского десанта. У всех пятерых рукава курток десантников закатаны до локтей и такие типичные - белобрысые эсэсовские физиономии с трофейной хроники. У всех пятерых - Железные Кресты за разные подвиги. У моего деда - Рыцарский Крест с Мечами и Дубовыми Ветками, эквивалент Золотой Звезды Героя для "наших" с той разницей, что "Рыцарский Крест" полагался лишь Баронам по Крови.
Они сидели
Сели, закрепились и пять дней подряд отбивали атаки греков и англичан, не выпустив несчастных из окружения и не потеряв ни единого офицера. Всех к Крестам за сей подвиг. Всем повышения по линии немецкого Абвера. И Благодарности за сие от нашего Разведуправления. Май 1941 года.
Героями Советского Союза все пятеро станут позже. Именно потому, что в тот майский день их за проявленный героизм возьмут в Абвер. Жизнь странная штука. Запутанная.
Ну, да я - отклонился. Суть дела в том, что у деда Васи помимо моей милой мачехи был и сын. Сычев Валерий Васильевич. Скажем так, - высший офицер некоей забавной конторы. Глубокого Бурения - так сказать. А у дяди Валеры в свою очередь сын. Сычев Александр Валерьевич. Для меня - просто Сыч.
Сыч был старше меня на три года и во всем вел себя - как старший брат. И в то же самое время - капельку оруженосец. "Деда Вася" невольно приучил его, что мой дед - Граф, а Сычевы - так. Из "служивых". А стало быть должны слушать. В общем, - я слушал Сыча, потому что он был сильнее и старше. Он, - потому что я - Граф.
А теперь - про футбол. Стоило мне поступить в Универ, - как я с подачи Сыча оказался неважно где, с тою разницей, что нас "пасла" не милиция, но как раз эти самые - из "Бурений".
И вот однажды Сыч раздобыл красно-белые шарфы с шапочками и мы пошли "погулять". В общем, одному из наших попали палкой с гвоздями по лицу. Развалили щеку до черепа. Я-то парня не знал, говорили, что он филолог, да кто ж его знает, мы сами - первокурсники. В общем, когда мы их добили, Сыч взял эту дубину с гвоздями и пару раз шарахнул ее хозяину по заднице. А потом промеж ног, чтоб знал, как Родину любить.
Затем мы сложили этих гадов у ментуры и звякнули дежурному. Пусть разбирают. И вот тут - загвоздка. Пока поход, пока драка, спартаковские шарфы - хороши. А вот когда парню попали гвоздем... "Спартак" как раз вернулся в высшую и Москва встала на уши. Красно-белые вышибали красно-синих и бело-голубых из кабаков. Возвращались, так сказать, "к границам семьдесят пятого года". Так что менты на всех фанатов смотрели волками. А на красно-белых...
Филолога нужно было к хирургу, а в любом травмпункте по Москве - пост. Увидят наши шарфики-"петушки" - цоп и аля-улю...
Тут я вспомнил Хирурга. Ленка представила нас друг другу на одном сэйшене.
Я шепнул Сычу, его псы бросились на шоссе и тормознули целый автобус. Мы с Сычом затащили в него истекающего кровью филолога и назвали адрес и цену. А Сыч уже из окна заорал, что Паша-"опарыш" за старшего и чтоб все - в общагу. Пусть вытряхивают баб из постелей, возьмут ящик белой в оперкомнате и раскрутят Гочу на "сушняк". Сегодня ночью - большая пьянка, в конце драка. Завтра все синяки - на это списать.
Автобус довез нас до институтской больнички, мы отдали - сколько обещано, и водила пожелал нам удачи.
Мы вошли в приемный покой и нам навстречу - Хирург. Увидал нас, сделал квадратные глаза и цедит:
– "Не знал, что ты - фанат".
Я отвечаю:
– "Пошел ты! Просто сегодня - двадцатое. Апреля. Вся мразь стеклась в город. Не в костюмах же нам ее привечать?!"
Так Хирург, как дурак, уставился на календарь. Я уж решил, что он не понял, да тут вылетает такой старикашка. Сам низенький, морда вредненькая, пенсне, как у Чехова, в жилетке, лысый, шнобель такой, что рядом с ним клюв нашего Хирурга - курносый. Вылетает и противным-препротивным голоском:
– "Фанаты? А ну - пошли отсюда..."
Тут Хирург цепляет дедушку за рукав и говорит:
– "Это не фанаты. Я их знаю. Это у них - как камуфляж".
Тогда дедок вперивается в Хирурга и говорит:
– "Война кончилась лет - сорок назад и я..."
А Хирург ему промеж глаз:
– "Война не кончилась. Сегодня двадцатое апреля. И сегодня они - прямо с войны..."
Дед поворачивается и тоже, как дурак, на календарь. А потом как заорет:
– "А вы что здесь стоите? Вы же - врач! В перевязочную больного! В перевязочную".
Сыч поволок филолога. Хирург побежал указывать путь, а я остался с дедком. Неудобно оставлять его одного. Он снял свое пенсне, посмотрел на меня близорукими, огромными глазами и протягивает белоснежный платок:
– "У Вас кровь, молодой человек".
Я утерся шарфом, посмотрел и порадовался, что он красно-белый - все не так заметно. Он подержал в руках платочек и говорит:
– "Знаете, похоже, я безнадежно стар. Начинаю упускать какие-то вещи. Так и не довелось сходить на футбол. Представляете?"
Я улыбнулся, поморщился из-за губы и отвечаю:
– "Мне - тоже..."
А он смотрит дальше и спрашивает:
– "Раз Вы не фанат, подарите мне свой шарф. Мне очень надо".
Я гляжу на свой красно-белый шарф, а он уже наполовину совсем красный. Я отрицательно качаю головой:
– "Не могу. "Спартак" - чемпион. А вот шапочку - ради Бога".
Нахлобучил я ему свой красно-белый петушок и дед стал похож на маленького пионера. Всем ребятам - примера. Он, так и не одев свои очки, ушел, а вместо него пришел Сыч.