Храм Диониса
Шрифт:
Гости, однако, продолжали плясать переницу, вернее целоваться под нее. Кшыштоф стирал со щеки Апостола следы нестирающейся губной помады. Апостол тоже хотел удалить со лба поляка темное пятно, но тот застонал, отдернулся:
— Это ваша дрога меня уцаловала, пан Апостол! Земля ваша добра, хумус найлепший, але дорога зла, наисквернейша! Тшеба срочно репароваць!…
— Завтра же возьмусь за дорогу, пан Цыган, — заверял Апостол, — прямо с утра!
— Товарищи туристы, прошу в автобус! — объявила гид.
В каса маре началось массовое братание. Провожать туристов вышли все. Автобус тронулся. Из
— До видзеня! Ла реведере! До свидания!
— Пшиежджайте до слонэчнего Шленска! Автобус тряхнуло, и большинство голов исчезло.
Лишь ежик Кшыштофа продолжал храбро торчать в окошке:
— Не запомний о дродзе, пан Апостол!
— Запомню, не бойся! — крикнул Апостол.
Укатил автобус. Апостол признался Анжелике:
— Вот такие мне нравятся, хоть и иностранцы, а все понятно!
Две семьи — Калалбы и Апостолы — стояли перед схрамом Диониса» и махали оставшимися от переницы платками. У Хари их было несколько. На всех лицах светились улыбки, и казалось, что это одна большая дружная семья. Подкатила белая «волга», и большая семья распалась: Анжелика села б машину, за ней, что-то шепнув Хари, поспешила Зина. Апостол пожал руки старикам:
— Что было, то было, забудем это! Но мы никогда не забываем семьи погибших героев. Всегда поможем, чем сможем.
— Спасибо, Гриша, — сказал старик, — ничего вроде нам не надо. Разве что камышу бы вязанку, а? Крышу старую починить, как-никак, памятник енто… ентографии…
— Напряженка сейчас с камышом, мош Дионис, даже с шифером легче стало. Но как только достанем, тебе в первую очередь.
Председатель сел в «волгу», и она двинулась вслед за автобусом.
— Вася, микрофон! — крикнул Апостол.
Над селом на чистом польском языке понеслась песня «Разноцветные кибитки».
Молча постояв перед увеличенным до неузнаваемости снимком Архипа в солдатской гимнастерке, отец, мать, Федор и Георге продолжили осмотр школьного музея. Правда, назвать это музеем было трудно. Маленькая каморка была забита всякой всячиной. Здесь громоздились деревянные прялки и глиняные кувшины, искореженный пулемет с гильзами и немецкая каска с вмятинами, кости каких-то животных, чучела птиц, автомобильное колесо со спицами, старые газеты, какие-то документы и бог знает что еще.
И все же это был музей: на каждом предмете стоял инвентаризационный номер и висела табличка на двух языках, молдавском и русском.
«Опинки — единственный вид обуви, которую носили бедняки при буржуазно-помещичьем строе. В Настоящее время они полностью вышли из употребления».
— А ну-ка, Георге, почитай вот тут, — попросил отец.
Он стоял перед стендом, за стеклом которого висели его старые штаны!
Георге нагнулся:
— «Грубые домотканые рубища — вот во что одевал король своих подданных. В настоящее время один только Бендерский шелковый комбинат производит…»
— При чем здесь король? — недовольно заметила мать. — Я Дионису эти брюки справила. И не такие уж они грубые…
— А вот и пан директор, — сказал Федор.
Ионел стоял на пороге, глядя на моша Диониса глазами невинного агнца. Старик показал на брюки;
— Некрасиво, Ионел, получается.
— Да, не совсем этично, — согласился мальчик. — Но мы
Калалбы улыбались, слушая этого слишком грамотного мальчика.
— Тесновато у вас тут, — сказал Федор.
— Строительство музейного комплекса намечено на следующую пятилетку, но из-за некоторых малосознательных элементов, — Ионел кивнул в сторону мош Диониса, который никак не мог оторвать глаз от своих брюк, — сроки строительства могут быть сорваны…
Тетушка Лизавета обняла мальчика, расцеловала:
— Спасибо тебе, сынок, за все спасибо. Тот легонько отстранился:
— Это наш долг, тетушка Лизавета.
А мош Дионис все глядел на брюки, которые уже принадлежали не ему, а истории…
Хари гонял на мотоцикле по бездорожью, рискуя сломать сразу две шеи, свою и Зинину. Крепко прижавшись к его спине, девушка слушала серенаду, которую Хари не столько пел, сколько выкрикивал нарочито хриплым голосом:
О свет очей моих и всех, кто любит свет И кто на стих не смотрит сквозь лорнет, А пальцы сквозь кто смотрит на него, Не понимая ровным счетом ничего. О трепет губ моих и всех, кто трепетал И вдруг затих, погибнув за металл, За тот, который куры не клюют И кольца из которого куют. О звон ушей моих и всех, кому звенел Веселым колокольчиком предел Блаженства, а потом был так силен В ушах прощальный колокольный звон. О боль души моей, луны и солнца, дочь, За поцелуй я буду петь вам день и ночь, За ласки воскурю вам фимиам,Но ни за что вам сердца не отдам.Вокруг и около, средь встречных-поперечных И без меня хватает бессердечных.Потом они ходили по старому кладбищу и целовались в укромных местах.