Хозяйка Судьба
Шрифт:
— По тебе не скажешь, — все так же хмуро ответил Элиас. — И потом, ты же, вроде, собираешься жениться?
— Да, — кивнул Карл и, выдохнув табачный дым, отпил, наконец, из серебряного стаканчика. — Превосходный бренди, Элиас! Все-таки лучше, чем в Праже, его нигде не делают. Но оставим разговор о причинах, поговорим лучше о следствиях.
— Как скажешь, — Элиас, кажется, был смущен оборотом, который принял их разговор и даже не пытался этого скрыть.
— Как скажу, — повторил за ним Карл и кивнул. — Скажи, Элиас, это правда, что мне принадлежит четвертая часть в деле Ругеров?
— Тебе нужны деньги? —
— Нет, — покачал головой Карл и откровенно усмехнулся. — Денег у меня достаточно.
«Но что такое деньги? Особенно, когда они есть…»
— Да, — подтвердил Элиас после короткой паузы. — Тебе принадлежит двадцать пять процентов семейного капитала.
— Почему? — в самом деле, с какой стати его сводным братьям надо было делиться с ним нажитыми богатствами?
— Когда ты прислал те деньги, дедушка Петр был еще жив, — сухо объяснил Элиас. — Он вложил их в груз парусины и сахара… Эту историю знает каждый член нашей семьи… Ее рассказывают детям. Собственно, с тех трех кораблей, которые, не смотря на осенние шторма, добрались до Линда целыми, не потеряв и не испортив груз, и началось наше восхождение. Поэтому никто и не возражал, чтобы считать тебя пайщиком и компаньоном. Так хотел Петр Ругер, и… Я тоже не вижу причин, чтобы что-то в этом деле менять. Ты это заслужил. Четверть, Карл. Тебе принадлежит четверть.
— Деньги? — переспросил Карл. — Ах, да, деньги…
Теперь он вспомнил эту историю.
«Пражский „Единорог“… Опять совпадение?»
Это случилось почти семьдесят лет назад. В то время, Карл служил кондотьером у графа Самоны, а Никифор Самонский как раз воевал с Пражем… На стенах города умерло больше наемников, чем за все три года войны, но и Пражу не позавидуешь. Его жителям досталась горькая судьба пережить семь месяцев жестокой осады и три дня, на которые город был отдан на поток и разграбление. Отряд Карла принимал участие в предпоследнем и последнем штурмах, но когда сопротивление защитников Пража было сломлено, сам Карл в город не пошел. Он вернулся в свою палатку, чтобы ни разу затем не пересечь линии городских стен. Так что, впервые он попал в Праж только спустя семнадцать лет, когда время уже затянуло раны той давней войны, а сам он вполне осознал, в чем состоит искусство войны, и какую цену платят ее участники, победители и побежденные.
А тогда… тогда он провел три дня за чтением книг, отказываясь встречаться с кем бы то ни было, за исключением своего единственного слуги, который, впрочем, стремился своим присутствием ему в те дни не докучать. Однако на рассвете четвертого дня, к Карлу пришли оба его лейтенанта и выложили на стол перед ним восемь тугих кожаных кошелей, наполненных пражским золотом. Это была его законная доля, и никому из них даже в голову не могло придти, чтобы утаить хотя бы грош из причитающейся ему «части». Отказаться от этих денег Карл, разумеется, не мог, но что с ними делать, совершенно не представлял. Своего дома у него не было, дорогих и не нужных в повседневной жизни вещей он не любил и не имел, а вино и женщины так дорого не стоили. Ему вполне хватало на них собственного жалования. Однако с деньгами надо было что-то делать, не таскать же эдакую тяжесть все время с собой. Разумеется, деньги
— Ты забыл и об этом, — с удивлением сказал Элиас.
— Забыл, — признался Карл.
— Отец любил рассказывать нам о великом Карле Ругере…
— Элиас, ему было три года, когда я покинул Линд.
— Возможно, — кивнул негоциант. — Но о бое на крепостной стене он рассказывал так, как если бы видел сражение своими собственными глазами.
— Восемьдесят три года…
«И ведь, сто лет достаточный срок для того, кто родился человеком…» — ему было жаль оставлять этот мир, полный красоты и гармонии и красок, к которым он не успел еще подобрать ключей. Еще больше он не хотел оставлять Дебору, но с другой стороны, смерть, как он это понимал, являлась непременным условием человечности.
«Люди смертны, пора бы угомониться и мне…»
— Элиас, — сказал он. — Как бы то ни было, в ближайшие несколько дней должны произойти два события, которые, несомненно, будут иметь весьма серьезные последствия для Ойкумены, в том числе и династические.
— Что ты имеешь в виду? — на лице Элиаса сразу же появилось выражение озабоченности.
Купцы не любят перемен.
«Но умеют извлекать из них прибыль… Сколько золотых ты заработаешь на знании, обладателем которого сейчас станешь?»
— Во-первых, — сказал он вслух. — Дебора Вольх будет коронована в Новом Городе и станет новой господаркой.
— И она твоя невеста…
— Сразу после коронования, она станет моей женой, — кивнул Карл. — Но супруг королевы в этом случае не король.
— Но? — подался вперед Элиас.
— Ты прав, — усмехнулся Карл. — Но оно и не важно. Потому, прежде всего, что мне совершенно все равно, какой титул я ношу, или не ношу. Я люблю эту женщину, Элиас, и она любит меня. Это все, что мне интересно. Однако есть и второе обстоятельство. К тому времени, как она коронуется, я уже стану новым императором.
— От империи мало, что осталось, — сказал Элиас, который, как ни странно, совершенно не был удивлен известием о том, что его дядя вскоре станет императором.
— Почти ничего, с усмешкой подтвердил Карл. — Но император, взявший в жены господарку Нового города и имеющий к тому же полную и безоговорочную поддержку Цезаря Флоры и… и еще кое-кого…
«Например, убрского совета старейшин…»
— Сможет подчинить своей власти всю Ойкумену, — закончил за него Элиас, глаза которого светились сейчас неподдельным восторгом.
«Подчинить себе всю Ойкумену, — повторил мысленно Карл. — И победить нойонов… Однако, скорее всего, это полотно придется писать кому-нибудь другому. Из Мотты нет выхода».
— Возможно, — сказал он вслух. — Но давай оставим все это будущему. И посмотрим на эти два события с династической точки зрения.
Карл сделал глоток бренди и вернул стакан на стол.
— Для начала скажи, Элиас, титул какой страны предпочтительнее в твоем случае?
— Я только что стал дворянином, — усмехнулся Элиас. — А ты уже говоришь о титуле… Баронском, я полагаю?