Хорюшка
Шрифт:
— Вот незадача! — едва не воскликнул я на всю усадьбу, глядя на притулившегося в поленнице зайца.
Косой смирно сидит! Словно понимает, что бежать некуда. Сорвись с места, вряд ли живым уйдёшь: врагов много, а шкурка, к зиме вылинявшая, далеко видна, не даст укрыться. Природе-матушке не прикажешь, подошла пора зимняя, и сбросил зайчишка серую шубку, принарядившись в белоснежный наряд, только самые кончики ушей остались чёрными. А тут природа злую шутку сыграла — стаял первый снег, а новый, настоящий, зимний, так и не выпал. А врагов у зайцев хоть отбавляй — все охочи до них. Вот и идут длинноухие на всякие хитрости, чтоб себя спасти: кто
Сидит ни живой ни мёртвый — только одно ушко, что в мою сторону направлено, едва подрагивает. Не спешит удирать.
На берёзе, возле угла, сорока расстрекоталась. Горделиво на ветке примостилась, вертит своей чернявой головой, мол, посмотри под дрова, заяц там!
— Сам вижу, — ответил я ей шёпотом.
А сорока всё одно — не унимается. Вот лесная болтушка все секреты напоказ! Не хочешь, а обратишь на неё внимание.
Придёт весна, и заяц сам переодёнется, сбросит свой зимний наряд и станет серым. И будет людской взгляд ловить в лесных чащельниках белоснежный пух — клочки заячьей шерсти, развешанные по кустам.
Помнится, когда я в первый раз в детстве увидел среди весны на ветке «снежный» ком, несказанно удивился. А уж потом узнал, что таким способом заяц-беляк помогает себе от старой одёжки избавиться. Побегает ноченьку-другую по плотному кустарнику и оставит на цепких ветвях свой белоснежный наряд, накинув на себя новую шубейку.
Будете по весне в лесу, особенно на густых, заросших вырубках, обязательно присмотритесь — наверняка заприметите заячьи «лохмотья».
А по бесснежной осени от белой шубки ни за что не избавиться, как ни старайся — крепко сидит шёрстка. Да и ни к чему — со дня на день снег выпадет. Вот и хитрит косой, пережидая межсезонье.
Рассказывали, будто у одного лесника заяц-беляк всю бесснежную пору прятался в заброшенной собачьей будке, что стояла на отшибе лесного кордона. Да и потом заглядывал, когда снег на дворе был. Не трогал его лесник — проснётся поутру, глянет издали на собачью конуру, а в ней заячья шкурка белеет — знать, опять задневал на старом месте. Даже собак косой не боялся — вот как освоился!
Да много я подобных историй слышал, и все они говорят о заячьей хитрости и находчивости. Вот и мой гость тоже не лыком шит. Вон как устроился, попробуй отыщи его, лиса!
Постоял я, постоял у дровяной кучи и решил уйти восвояси. Пусть зайчишка в своём убежище спокойно день коротает да ноченьки дожидается, тут ему как у Христа за пазухой, а моя работа подождёт, в лес не убежит.
За обедом не зевай!
Присел я как-то раз после длительного лесного похода отдохнуть на старую поваленную ветром сушину. За плечами было более полудня ходьбы на лыжах по глубокому рыхлому снегу. Скинув с валенок лыжи, поставил их в снег и сбросил с плеч поднадоевший рюкзак. Самое время за обед приняться.
Лес снегом завален — давненько оттепели
Развязал рюкзак и уже, было, потянулся за термосом с горячим чаем, как моё внимание привлёк огромный муравейник у самого комля большущей ели. На маковке снеговая шапка, один бок добротно снегом запорошен. Заснул под зиму муравьиный дом.
Вдруг замечаю, что с обратной стороны муравейника кто-то невидимый сухими еловыми иголками сорит, словно подкоп под муравейник делает. От меня до муравейника чуть меньше десятка шагов. Отложил я рюкзак в сторону и без лыж, одолевая снежную целину, стал к муравейнику подбираться. Иду, осторожничаю, а сам недоумеваю: «И кто же там такой притаился?». Шаг сделаю — стою. Нет, никого не видно! А иголки из-под муравейника пуще прежнего летят. По снегу от него уже дорожка тянется. Подхожу ближе к муравейнику и осторожно заглядываю в тыл. Ага! Вот в чём дело — из аккуратной норки в самом центре муравейника торчит куцый хвост зелёного дятла, из-под которого нет-нет да и выстрелит очередная порция сухого сора. Дятел совсем бдительность потерял — вон как заработался в поисках муравьиных яиц. А иголки так и сыплются прямо мне под ноги.
Решил я этого лесного старателя немного в себя привести и слегка потянул птицу за хвост. Как только дятел начал пятиться назад, я крепко схватил его обеими руками и вытащил из норки, им вырытой. К моему удивлению, мой пленник даже звука не издал — наверное, был попросту потрясён случившимся. Смотрит на меня карими глазами, только мощный клюв, перепачканный в муравейнике, приоткрыл от изумления. Красивый, оперение нежно-зелёное с необычным салатовым отливом, а на голове красная шапочка. Смотрит дятел на меня пристально и, наверное, про себя думает: «Вот влип так влип! Уже почти до самого лакомства — муравьиных яиц — добрался, и такая досада случилась!» Дятлу было невдомёк, что на него тоже «охотятся». Хорошо я! Ну а если бы лиса или куница? То тогда бы уж давно ветерок по снегу пёрышки гонял. Поминай, как звали!
А дятел немного в себя стал приходить, ожил, забился в ладонях — отпускай, мол, на волю! Делать нечего, разжал я руки, и выпорхнул мой пленник с громким криком на свободу. Прицепился на ствол одинокой берёзы и оттуда устроил перебранку на своём птичьем языке — знать, меня ругал, а может быть, наоборот, благодарил за нужный урок. Ну а я в ответ лишь развёл руками — как бы прося прощения у лесного жителя за возникшее недоразумение. Ну а дятел, словно приняв мои извинения, прошёлся немного по стволу цепким шагом и улетел прочь, оставив меня одного в заснеженном лесу.
Вернулся я к своему походному рюкзаку допивать чай, только, было, присел на сушину и принялся за обед, как вдруг меня самого неожиданно осенила мысль: «А вдруг и за мной кто-нибудь так же охотится, как я только что за тем самым беспечным дятлом?» Я невольно обернулся и покрутил головой по сторонам. «Никого!» — и перевёл дух. Осмотрительность и осторожность в лесу на первом месте стоят. А уж за обедом и вовсе не зевай!
Сила любопытства