Хороший парень

Пархомов Михаил Ноевич

Ему стало обидно. Ему уже казалось, что никакого заявления о переводе на полуторку он директору не подавал и что это Дынник сам решил от него отделаться. Что ж, пусть... Директор есть директор. Но он, Яшка, этого ему не простит.

И Яшка сильнее заерзал в кресле, продолжая глазами следить за девушкой, которая шла по двору. Вот она приближается. Входит в гараж. Спокойно, будничным голосом спрашивает, где кабинет начальника транспортного цеха.

Теперь никаких сомнений быть не могло.

— Я ищу товарища Касаткина.

—

Ах, Касаткина!.. — медленно произнес Яшка, стараясь выиграть время. — Касаткин... Действительно, есть такой. Только он числится у нас завгаром.

Продолжая щуриться, Яшка повернулся к девушке. «Посмотрим, что ты за птичка! — подумал он, затаивая дыхание. — Посмотрим...»

— Это не имеет значения, кем он у вас числится, — сказала девушка, теряя терпение. — Мне нужен товарищ Касаткин.

— Не имеет значения? Вы в этом уверены? — Яшка осклабился. — Начальник цеха и завгар — это не одно и то же. Надо, барышня, понимать.

Разумеется, Яшка умышленно назвал девушку барышней. Он глубоко, с деланным сожалением — и живут же, дескать, такие непонятливые на свете! — вздохнул и, чувствуя, что Боярков и Чижик, отложив журналы, за ним наблюдают, решил их позабавить. Пусть видят, как он ловко дурачит эту барышню с чемоданчиком.

Яшка готовился дать решительное сражение и выплюнул окурок.

Но девушка не смутилась.

— Поднимите окурок, — сказала она с презрением. — Кстати, вы не на бульваре с барышнями, а в гараже.

И отвернулась.

Всем своим видом она как бы давала понять, что не намерена терять времени попусту, и Яшке, который собирался заявить, что здесь действительно гараж, а не вагон для некурящих, пришлось промолчать. А тут еще откуда ни возьмись перед ним вырос лысый завгар Касаткин и, поговорив о чем-то с девушкой, крикнул Яшке, чтобы он подготовил машину «21-05» к сдаче.

— А чего ее готовить-то? — спросил Яшка. — Вот она стоит. Телега как телега. Все четыре колеса...

— Нет, так у нас не пойдет, — сказал Касаткин. — Надо составить актик. По всей форме...

— Ладно, — неохотно согласился Яшка. — Составим. Только, — он взглянул на часы, — после обеда. Успеется. Не горит.

И он, не глядя на Касаткина, подчеркнуто медленно поднялся с кресла. Дескать, вопрос ясен и обсуждению не подлежит. Его движения были намеренно ленивы: одернул гимнастерку, подтянул голенища и, скользнув взглядом по лицу Чижика, который подался вперед, чтобы хоть сейчас последовать за Яшкой в огонь и воду, отвернулся от него к Бояркову и позвал:

— Глеб! Слушай, как насчет того, чтобы пойти в столовую подзаправиться? Не возражаешь? Тогда давай собирайся.

Когда кого-нибудь из заводских шоферов спрашивали о Бояркове, он, пожимая плечами, отвечал: «Мрачный тип».

Так его называли не только потому, что он все делал медленно, нехотя и имел привычку низко надвигать кепочку на свои угрюмые, навыкате, бесцветные

глаза, но главным образом потому, что Глеб Боярков был убежденный «левак», «калымщик», открыто промышлявший на пригородных шоссе и не брезгавший даже тем, чтобы торговать из-под полы горючим и запасными частями. Ну а это, даже по мнению тех шоферов, которые не отличались святостью и при случае сами были не прочь заработать мимоходом лишнюю пятерку, все-таки было уж самым последним делом.

Хмурый, с низким лбом и сросшимися на переносье бровями, Боярков вразвалочку последовал за Яшкой, подметая своим широченным клешем асфальт.

Теперь, когда он вышагивал рядом с Яшкой, еще сильнее бросалась в глаза его необыкновенная худоба. Боярков был высок и сутул. Его впалую грудь обтягивала синяя фланелевка с замками-молниями на многочисленных карманах, в которой — сколько Яшка помнил его — Глеб расхаживал и зимой и летом. Он не помышлял даже о том, чтобы купить себе приличный костюм, хотя у него постоянно водились деньжата.

Одним словом, Боярков был полной противоположностью весельчаку и щеголю Яшке. У них ничего не было общего, и они не дружили. Но не все ли равно, кому излить душу? Все-таки Боярков был шофер и мог Яшку понять, тогда как Чижика Яшка еще не считал шофером. К тому же уйти из гаража вместе с Боярковым значило, по мнению Яшки, показать свою независимость и этой барышне и Касаткину. Пусть завгар не воображает, что если Яшка перестал возить директора, то им теперь можно уже помыкать.

К заводской столовой дорога вела мимо эллинга, где лежали развороченные пароходы и баржи.

Войдя в столовую, Яшка осмотрелся. Во всю длину двухсветного зала в пять рядов стояли покрытые клеенкой квадратные столики, напоминавшие клетки шахматной доски. Между ними кое-где виднелись пыльно-серые пальмы в тяжелых дубовых кадках.

Как обычно, столовая полнилась низким гулом. Пробегали официантки в белых кружевных наколках и с деревянными подносами в руках. Сегодня большим спросом пользовались окрошка и зеленый борщ.

Отыскав свободный столик, Яшка по-приятельски кивнул хорошенькой молодой официантке и, повернувшись к Глебу, сказал:

— Присаживайся.

Вскоре официантка принесла бутылку пива и хлеб, и Боярков, выбрав горбушку, поспешил намазать ее горчицей. Он был слишком нетерпелив, чтобы спокойно ждать первого, тогда как Яшка в ожидании борща весело переговаривался с ребятами, сидевшими за соседним столиком, то и дело произнося свою любимую поговорку: «Шумим, братцы, шумим!»

За обедом Яшка говорил не умолкая. Ничего, спешить некуда. А что касается этой девушки, которая явилась с чемоданчиком и в шелковом платье, то она... Не успела оформиться на работу, а уже заводит свои порядки: «Поднимите окурок!» Боярков, наверное, слышал? Вот до чего они дожили: этак гараж скоро превратится в комнату матери и ребенка или даже в «каплю молока».