Хореограф
Шрифт:
Марин был несколько удивлен и его резко меняющейся риторикой, и намерением отправить не совсем трезвых подруг ночью пешком по домам. Он хотел сказать, что сам вызовет девушкам такси и оплатит их поездку – ему не терпелось остаться с парнем наедине: всмотреться, вслушаться. Но они потащили Залевского куда-то за собой, сквозь ночной мегаполис, непрерывным гулом заглушавший их голоса, подгоняемые мальчишкой – «я сейчас обоссусь», и вскоре оказались в большой, хорошо устроенной квартире, которую, очевидно, снимали вскладчину. Усадили гостя в кухне, и пока парень извлекал из холодильника остатки их беспорядочных трапез, консерваторки ринулись в покои устранять привычный будничный кавардак.
Для Залевского стало полной неожиданностью, что все они жили вместе. Он
Мальчишка, по всей видимости, упрощал отношения с подругами, потому что жить на одной территории, в близком каждодневном контакте, и при этом разводить политес он, должно быть, находил излишне обременительным. В ходу была дружеская бесцеремонность и шутки на грани фола. И все в этом доме крутилось, конечно же, вокруг него. Эти потоки и завихрения то затягивали Марина в воронку отношений, то выбрасывали на мелководье внезапно свернутой темы. Что-то странное витало в этих стенах. Болтали возбужденно, пили, ели вчерашние роллы из пластиковой коробки, хрустели чипсами. Руки порхали над столом, словно птицы, выклевывающие куски из брошенной булки.
– Они были совершенно дикими! Помойными и блохастыми! – делал страшные глаза мальчишка. – Я их одомашниваю!
– Неправда! Я была домашняя! А ты меня испортил! – бросала обвинения Варя.
– Я тебя улучшил, дура! И не пырься на чипсы! Ты жирная! У тебя диета! Ты же после полуночи не ешь! – С деланым возмущением жаловался Залевскому: – Они у меня хавчик отжимают, прикинь! Поэтому я такой худющий! Иди отсюда, жиробас! – смеялся и выпихивал подружку. – Сидит тут, хомячит!
– Сделай мне больно! Ущипни до синяков! – подалась к нему Варя пышной грудью, ничуть не обидевшись.
Мальчишка деловито осмотрел фронт работ и посетовал:
– Не могу – у меня пальцы в еде.
В жестких оскорбительных шуточках, в их обманчиво простодушной «домашности» Залевскому почудилась преднамеренность. Ему показалось, что парень ревнует его к своим подружкам. И в борьбе за внимание Марина он не считается со средствами. Дурачок, улыбнулся хореограф. Конечно же, Залевский здесь исключительно ради него. А девушки – всего лишь неожиданная пряная приправа к деликатесу!
И все же что-то настораживало его. Легкий наигрыш напоказ? Неужели этот грубоватый дуралей, веселый шкодник и коварный ревнивец может быть таким глубоким, таким чувственным на сцене, удивлялся Марин. Не померещилось ли ему тогда в клубе, не простоват ли парень на самом деле? Но Залевскому было легко с ним и его компанией, не возникало необходимости «держать лицо», блюсти имидж статусной персоны. Можно было отпустить себя, дурачиться, как с самыми близкими. Да и остались ли в его кругу такие? И вдруг ему показалось, что это игра. Они играли с ним в какие-то свои молодые игры, возможно, привычные, а может, и жили так – легко, играя людьми. И потом смеялись, вспоминая, как ловко подсадили человека на крючок и подсекли, как плотву. Игра как часть жизни, гость как завершение французского ужина – дижестив.
И вот уже фотографируют. Как же нынче без этого? Успеть порадоваться себе, налюбоваться собой! Залевский притянул к себе мальчишку. Ему вдруг отчаянно захотелось присмотреться к их парному портрету, проверить на какую-то совместимость, сочетаемость с этим человеком. Совместимость еще не «формулы крови», но хотя бы в реакциях. Потом снимались всей компанией, плотно прижимаясь друг к другу, чтобы поместиться
Впервые Залевский был в недоумении относительно того, как ему следует вести себя с человеком, как строить отношения с ним и чего от него ожидать. Он только чувствовал, что оторваться от него не в силах. Из всего калейдоскопа метаморфоз того вечера в сознание врезалось юное лицо и нервные мужские руки. Руки музыканта и завоевателя. Очевидный диссонанс ломал мозг. И этот человек по-настоящему волновал его. Он мог бы научить его танцевать, поставил бы корпус, что-то сделал с плечами… О чем это он?.. У мальчишки была на редкость хорошая осанка. Нет-нет, он понимал, что учить парня двигаться – только портить. И в его случае выразительно и драматично можно даже просто стоять. Но что-то хотелось с ним делать. Несомненно.
Прощаясь, Залевский пригласил всю компанию на свой спектакль. В назначенный день встретил лично у входа, проводил в гостевую ложу. И был ошеломлен: они не подошли к нему после окончания. Просто как-то растаяли вдруг в толпе. И он испугался, что им не понравилось, что они учуяли пустышку (им же было с кем сравнивать – с тем, от которого мороз по коже). Ускользнули, чтобы он не увидел их разочарованные лица, их усилия скрыть неловкость в необходимости отвечать на вопрос «ну как вам спектакль?». Чтобы он не услышал их откровенные и обидные реплики, на полуслове прерванные его появлением. Может быть, они чего-то не поняли? Или наоборот: поняли что-то такое, чего не понимает он сам, что по каким-то причинам не доступно его пониманию? Глупости! Не надо переоценивать совершенно сырой молодняк! И незачем себя накручивать. Просто он задержался за кулисами, а они, возможно, куда-то спешили. Но ему предстояло еще придумать, куда бы деться этой ночью от непрошенных мыслей и тошнотворного чувства унижения.
5
Утром проснулся все с той же мыслью, с которой уснул накануне: почему парень не подошел? Спектакль был, пожалуй, не самым простым для восприятия новичком. Марин следил за ним из-за кулис: парень грыз ногти. И это было странным, и, казалось, совершенно не характерным для него. А может, Залевский еще плохо его знал. Но подойти, поблагодарить… Или он не считает нужным проявлять обычную вежливость? Стоит ли вообще ожидать от этого человека учтивости? Вероятно, он вырос не в той среде, где она в ходу. Если бы он подошел, Марин объяснил бы ему что-то, хоть и не делал этого никогда. Но этому парню объяснил бы. Пригласил бы куда-нибудь посидеть, поговорил бы с ним о знаках и символах. Или парень все понял, и ему это не понравилось? Он его толком не знает. Точнее, совсем не знает. Видимая доступность отчего-то казалась обманчивой. Как и его показная простоватость. Но то, что творила с этим мальчиком сцена, делало его для хореографа неподсудным.
И еще вдруг всплыл застрявший где-то в подсознании вопрос парня: «А своя собственная история у тебя есть?». Тогда он показался ему наивным, дилетантским, а теперь вдруг задел. История? Своя? Никаких драм он припомнить не мог. Эпизоды его жизни не складывались в фабулу. Однажды к нему пришел меценат с царским подарком: предложил деньги на создание авторского театра. Счастье! Однажды его пригласил в проект ведущий телеканал – счастье, потому что это давало возможность засветить свой театр на огромную аудиторию. Но никакие перипетии не тянули на достойный сюжет, даже на хоть какой-нибудь. Не было интриги, драмы. Река его жизни не имела порогов и бурлила лишь постоянной занятостью.
Залевский дотянулся до лэптопа, приладил его на живот поверх одеяла и пустился на поиски, которые принесли ему нечто неожиданное: на сайте мальчишки был вывешен их парный портрет: артист хвастался поклонникам своим новым звездным другом – не устоял перед искушением. Они прильнули друг к другу щеками и улыбались в объектив. Только в глазах мальчишки плескались радость и озорство, а в его собственном взгляде сквозила напряженность и даже плотоядность. Марин поморщился: матерый хищник и его простодушная, доверчивая жертва.