Холопка
Шрифт:
— Да не слушай ты ее, Витя! Мелет незнамо что. Вот я ее скалкой по заднице-то — будет шелковая.
Раиска закрыла окно.
— Уезжай, — сказала она Вите. — Я полюбила, и ты полюбишь. В Ярославле девушек много.
Мать вышла на крыльцо, но не со скалкой в руке, а с пустым ведром.
— Ишь она, какого парня отваживает! Дурь у нее в голове, вот что.
— Да не мешай! — рассердилась дочь. — Дай поговорить.
И та ушла — в огород, грядки поливать.
— Да ладно, — с натугой выговорил Муравлик и жалко улыбнулся. — Пройдет у тебя все это. Расскажешь
— Нет, Витя. Я по-настоящему полюбила.
Опять помолчали.
— Да кого? — спросил он. — Выдумываешь все… В городе, да? На рынке, небось. Глупости все это!
— Не спрашивай, не скажу. Но не сидеть нам больше вместе. Забудь меня.
— Ты что, не знаешь? — спросил он вдруг с укором. — Не знаешь, что мы в ответе за тех, кого приручили?
— Это кто же кого приручил? — насторожилась Раиска. — Уж не ты ли меня?
— Нет. Ты меня.
Муравлик стоял, потупясь. Потупилась и Раиска. Прав был Витя: было, было, не отвертеться от того. Он приезжал, сидели вот тут на лавочке, и она, играючи, заводила его руки ему за спину, приказывала: «Держи там!» — и целовала, и обнимала, смеясь. Ей то было в новинку, да и ему тоже. Но бедный Муравлик совсем голову терял. Крупная дрожь сотрясала его.
«Ты чего дрожишь, дурачок?» — спрашивала она.
«Не знаю», — признавался он.
Но как только парень пытался обнять ее, она тотчас отодвигалась, а потом опять, уже насильно, заламывала ему руки за спину: «А вот я тебе их там узлом завяжу…»
Смех у нее при этом был очень коварный. Раиску забавляло, что Муравлик был сам не свой от счастья, когда она целовала его, прижимаясь к нему всем телом.
— Ты меня приручила, — сказал он теперь. — Я уж больше никого полюбить не смогу.
Раиска молчала.
— Ты мной завладела, — продолжал он с непереносимым укором, — потому теперь за меня в ответе.
Может быть, и впрямь потом он будет мужественным, но пока что до мужественности ему далеко.
— Ага, я за тебя ответчица перед Богом и людьми, — хмыкнула Раиска. — Слышала я это.
— Не смейся, — сказал он строго. — Тут дело очень серьезное.
— Твой Сент-Экзюпери имел в виду только самого себя, когда говорил, что мы в ответе за тех, кого приручили. Он приручал, он и отвечал. А ты ишь как перевернул! В свою пользу. На себя налагай долги да обязанности, а я пташка вольная, никто надо мной не властен.
— И этот, про которого говоришь, будто полюбила… и он не властен над тобой?
Надежда прозвучала в словах Муравлика.
— Он властен, — тихо сказала Раиска. — Я его холопка, тем и счастлива. Прощай…
Он стоял, как пришибленный.
— Да не горюй! — ободрила его Раиска, уже поднимаясь на крыльцо. — Жизнь прекрасна и удивительна — вот что главное. И не бери лишнего в голову…
И с этими словами ушла в дом.
Сколько он потом ни звякал своим звоночком, не появилась. Зато вышла из огорода мать, о чем-то довольно долго толковала с ним. Раиска глянет из окна — мать в чем-то тихонько убеждает Витю. Или утешает? А он понуро ее слушает…
На другой
«Нет, — подумала Раиска удовлетворенно. — Ты опоздала… Он уже мой».
Стишки детские вспомнились ей:
Ах, попалась, птичка, стой, Не уйдешь из сети. Не расстануся с тобой Ни за что на свете.Мать поспешила к рейсовому автобусу в Дятлово, а Раиска, чуть повременив, следом за нею — в Яменник. Она несла Арсению Петровичу обещанную книгу и очень спешила, словно боялась опоздать.
Ее преследовал страх: вдруг вот сейчас придет, а палатки уже нет на месте, и ничего нет, только травка примята на берегу… да и та через несколько дней выпрямится. И тогда — всё, словно и не было тут никого и ничего.
«А что? Собрался и уехал… долго ли ему!» — подумала она и прибавила шагу.
Но нет, и палатка стояла, и все прочее было на прежних местах, только самого Арсения Петровича не было. Она окликнула негромко — никто не отозвался, только малая птаха вспорхнула из ближнего куста.
«Ах, попалась, птичка, стой…»
Раиска положила книгу на видном месте и отправилась на поиски.
Арсений Петрович сидел возле ручья, где по мелководью был выложен мозаикой портрет женщины.
Раиска некоторое время наблюдала за ним. Он же сосредоточенно и терпеливо передвигал камешки по дну длинной палкой, сидя на корточках. Он был так увлечен своим занятием, что не заметил ее. Что-то у него не получалось, он хмурился, потом подвернул брюки, сделал осторожный шаг в воду, наклонился, поправил камешек другой палочкой, покороче, и вернулся на прежнее место.
Вчера он сказал ей: «Нет, я не художник. Рисовать совершенно не умею. А что до того портрета… блажь в голову пришла. Однажды пробирался по этому ручью, а там водичка прозрачная растекается тонким слоем. Вот подумалось, что тут место какому-нибудь изображению… Если, скажем, портрет чей-то — лик этот будет обращен к небу, и оттуда, с высоты, виден. Понимаешь?»
— Все-таки ты художник, — убежденно сказала ему Раиска. — У тебя талант. Эти высверки в глазах у женщины… как ты догадался, что туда надо поместить именно эти камешки?
— Они только при солнце, — сказал он с детской застенчивостью.
Заговорили уже о другом, но Раиску не оставляли мысли о той женщине.
— Мне завидно, — призналась она. — А ты мог бы нарисовать там мой портрет?
Арсений Петрович довольно долго молчал.
— Послушай, — сказал он после раздумья. — Я тут ни при чем. Я не создавал портрета — просто передвигал камешки. А лик этой женщины проявился сам. Значит, она того очень хотела… Если ты так же захочешь, как она… что ж, может быть, у меня получится. Почему бы и в самом деле тебе не проявиться там?