Хо
Шрифт:
— Стерва! Ненавижу эту мразь!
В том же духе продолжая одаривать Лидию всё новыми и новыми оскорбительными характеристиками, и обещаниями расправиться с ней по-всякому, Владимир Геранин наконец-то дошёл до кормы теплохода. За время этого пути он успел успокоиться и прийти в себя. Наверное этому способствовала его саморазрядка. Парень вдруг вспомнил о приятном событии — разговоре с отцом, и осмысление этого очень скоро вытеснило все мысли, нервирующие его.
Очертания кормовой площадки постепенно выравнивались, словно выплывая из туманного занавеса. По мере приближения, они словно вырисовывались, с каждым шагом вычерчиваясь всё отчётливее и строже. Выйдя на корму Вовка остановился. Только теперь к нему неожиданно пришло понимание того, что он остался в полном одиночестве.
Раздражение Геранина сменилось растерянностью. Его, как и любого человека, не привыкшего жить в изоляции от общества себе-подобных, тут же охватило инстинктивное желание вернуться обратно к друзьям. Даже находясь в непосредственной близости от девчонок, которые его раздражали, он чувствовал бы себя спокойнее, нежели сейчас, вдали от всех, не слыша их голосов и не ощущая их присутствия. Но громкие амбиции и принципы Владимира сейчас заглушали невнятный шёпот инстинкта. Он не мог так сразу перешагнуть через себя и вернуться. Ему хотелось показать друзьям свою значимость, и напомнить им, что он независим от них. В глубине души, он желал сейчас спрятаться где-нибудь, уподобляясь маленькому капризному мальчугану, чтобы его все искали, волновались за него и, как следствие, вспомнили бы о нём, вновь, пусть и на время, сделав центральной фигурой — самой важной и самой нужной. Они бы шарили по всему кораблю в поисках, а он бы сидел в каком-нибудь тёмном уголочке, и не откликался на их призывы, тихо посмеиваясь над ними, и наслаждаясь собственной значимостью. Но Вовка отбрасывал подобные мысли, понимая их глупость и бессмысленность. Его конечно же будут искать, но когда найдут, всё продолжится в том же течении, а может быть будет и хуже. Лучше ничего не предпринимать. Погулять, поразмышлять и успокоиться. Скоро всё это закончится. Помощь уже на подходе.
Взгляд толстяка застыл на флагштоке, венчающем корму. Вместо флага на нём было намотано что-то драное и бесформенное, свисающее вниз клоками. Подойдя к нему, Владимир остановился возле борта, и, перегнувшись через поручень, взглянул вниз — на воду. Когда-то она бурлила и клокотала, взбиваемая мощными винтами, а теперь лишь слегка колышется, словно спящая, законсервированная в тумане. Даже отражений в ней нет. Лишь подрагивающая темнота. Холодная и мутная зыбь, облизывающая грязную ватерлинию.
От воды веяло холодом. И при виде её, на душе становилось совсем неуютно. «Не хотелось бы сейчас кувыркнуться за борт», — мелькнула боязливая мысль в голове Геранина. Подняв глаза, он взглянул на торчащий рядом с ним флагшток. Что же на него так густо намоталось? Флага не было видно. Он либо спущен, либо запутан в центре непонятных рваных лохмотьев. Откуда взялось это рваньё? Наверное свалилось с верхней палубы, и повисло на палке, как мороженое эскимо.
В грязно-гнилой путанице можно было различить разодранное и истлевшее тряпьё, свалявшиеся клочки какой-то шерсти, и покрытые плесенью обрывки сети, похожей на рыболовную. Снизу, под всем этим нагромождением, несуразно свешивался дырявый кроссовок, покачивающийся на одном шнурке.
Уже было отвернувшись от флагштока, Вовка задержал на нём свой взгляд, внезапно заприметив среди позеленевших лохмотьев нечто яркое и бросающееся в глаза. Чтобы рассмотреть таинственный предмет получше, следовало зайти с другой стороны шеста, обмотанного странной ветошью. Запутавшаяся в её беспорядочных клоках вещица, блеснувшая подобно золотому самородку среди илистого песка, теперь предстала перед любопытным толстяком во всей своей красе. Каковым было его удивление, когда он увидел, что это — самые настоящие наручные часы. Причём часы золотые. Золото! Чистое золото! Стрелки, корпус, браслет — всё выполнено из этого благородного металла высшей пробы. О том, что проба высшая можно было судить по тому, как часы сохранились, почти не помутнев и не лишившись своего привлекательного блеска.
Глаза Владимира засверкали. Найти среди
Осторожно оглядевшись по сторонам, и осведомившись, нет ли поблизости кого-нибудь из ребят, Геранин рассмеялся тихим свистящим смехом и, потирая руки, облизнулся, увлажняя пересохшие от волнения губы. — Чего же ты ждёшь? Возьми их! — нетерпеливо подгоняла его жадность. — Спрячь куда-нибудь, и никому не говори, чтобы не отняли и не стащили ненароком! — Нет! Наоборот! Нужно будет незамедлительно похвастаться этой штучкой перед лопухами-дружками, пусть покусают локотки от зависти, гады! — перебило жадность ехидное самолюбие. — Да! Так я и поступлю! — согласился с ним Владимир. — Но сначала надо часы примерить. Хозяин у них вряд ли теперь найдётся. А что с воза упало — то пропало, как говорится. Теперь это по праву моё! И рука сама потянулась к часам.
Ничто не отделяло его от добычи, кроме истлевшей паутины гнилых пут. Забыв об отвращении, Вовка уверенно протянул руку и схватил находку, желая поскорее вытащить её из мерзкого клубка. Но это оказалось не так легко. Часы зацепились за что-то и упорно ему не поддавались. Вслед за ними вытягивалось нечто корявое и облезлое. Все попытки выдернуть часы из мусорного кокона успехом не увенчались. Они ни в какую не отрывались от застрявшего в его нутре бесформенного сучка, на котором висели. Только труха обильно осыпалась с флагштока в тёмную воду. Если приложить дополнительное усилие, то можно порвать дорогой браслет, а толстяк не хотел этого допустить. Он продолжал терпеливо извлекать свою находку наружу, пыхтя и брезгливо разворачивая пальцами другой руки скомканные вокруг неё ошмётки. В конце концов ему удалось вынуть часы вместе с предметом, на котором они висели. Теперь оставалось их снять.
Сначала Владимир был уверен, что это обычная деревянная палочка, на которую намотались рваные тряпки, но начав потихоньку стаскивать с неё браслет, отметил подозрительную схожесть прогнившей насквозь деревяшки с человеческой рукой. Он онемел. Зрелище было слишком ужасным, чтобы оказаться правдой. Опьянённый радостью, весело мурлыкавший что-то себе под нос, Геранин тут же замер, замолчав и остолбенев. Он всё ещё держал в руках этот страшный предмет, и чем дольше глядел на него, тем яснее ему становилось, что это — действительно фрагмент самых настоящих человеческих останков.
Сгнившая и разложившаяся рука, с лохмотьями истлевшей одежды на ней. Из-под бурых высохших остатков плоти, кое-где покрытых серым пергаментом кожи, расползающейся на манер старого капронового чулка, виднелись желтоватые кости. Уродливая конечность завершалась кривыми пальцами с изломанными ногтями. Только часы, висевшие на усохшем запястье, сохранили свой первозданный вид, не смотря на время и влажность.
Отшатнувшись, Владимир отпустил мёртвую руку, и та повисла, покачиваясь как маятник. Подняв глаза, парень снова взглянул на ветошь, опутавшую флагшток, и теперь уже сумел разглядеть в ней характерные очертания. Среди перепутавшихся лохмотьев отчётливо просматривался человеческий остов.
Mortuus…
Вовка судорожно принялся вытирать руки, которыми брался за останки, об штаны, трясясь как в лихорадке, и тихонько завывая. Он смотрел на труп, висящий на флагштоке, и с каждым очередным мгновением различал всё новые и новые омерзительные фрагменты, среди обтягивающих его пут. Стало окончательно ясно, что перед ним действительно самое настоящее мумифицированное человеческое тело, опутанное грязной рыбацкой сетью. Скелет был нанизан на древко сверху донизу. Шток входящий в останки снизу, через тазовые кости, проходил между рёбер, вдоль позвоночника, и, минуя шею, выходил через рот мертвеца. Прах был переплетён с сеткой и обрывками одежды. Поэтому Геранин не сразу сумел его различить и обнаружить. Неизвестно, как долго он здесь провисел. Кто он?