Хмурый Император
Шрифт:
— Да… — хрипло произнес осунувшийся Владимир Александрович.
— Не слышу?
— Так точно, Ваше Императорское величество!
— Хорошо. Поэтому я хочу дать им шанс. Один. И чтобы не было никакого недопонимания, говорю об этом перед лицом всей фамилии. Но сперва нужно устранить даже саму возможность малейшей опасности для Империи, которая может проистекать от вас в будущем. Ведь вы, — указал он на Марию Павловну, — лишившись всех российских титулов, остаетесь, тем не менее, сестрой Великого герцога Мекленбург-Шверинского, и имеете право отъехать к своей родне. Ты же, — обратился он к Владимиру Александровичу, — достаточно молод, чтобы пережить каторгу и, после
— Но… — промямлила женщина… — но как же так?
— Если ты добровольно, подчеркиваю — добровольно, согласишься променять сытую жизнь в Германии на монашеский клобук, отказавшись от всех своих мирских имен и титулов. И тоже самое сделаешь ты, дядюшка, согласившись, после отбытия каторги отправиться в монастырь. То у ваших детей появится шанс прожить свободную жизнь на службе Империи. Они получат фамилию Шверинские и личное дворянство. Никаких титулов, разумеется, им не перепадет. После чего они будут зачислены в любой кадетский корпус, кроме столичных, и, по их окончании, служить на благо России. Елена же будет зачислена в младший класс Смольного института в статусе личной воспитанницы моей матери, что убережет ее от перевода в Александровское училище. А потом, по завершению учебы, будет выдана замуж с приданным от моего имени. В общем — думайте. Или так, или…
— Я согласна! — срывающимся голосом воскликнула Мария Павловна.
— Тогда бери бумагу и пиши, — произнес Император, кивнув на небольшой столик. — Однако ты должна понимать — ели твои дети не оправдают мои надежд, последуют за вами. У них не будет второго шанса. Узнаю, что связались с заговорщиками, предателями или бунтарями — покараю без всякого снисхождения.
— Один шанс — это не так уж и мало, — твердо произнесла Мария Павловна.
— Это намного лучше, чем там судьба, которую вы уготовили мне… — печально усмехнувшись, согласился с ней Император, вынудив потупиться и, сделать вид, будто она с головой ушла в «бумагу».
Глава 10
1889 год, 9 мая. Санкт-Петербург
Второго мая в Сенате слушали дело «железнодорожников», третьего — «о саботаже на коронации», четвертого — «о моряках». Император не стал тянуть кота за хвост и решил завершить эти тяжелые и, в общем-то взаимосвязанные слушанья как можно скорее. Требовалось идти дальше и иметь на плечах этот груз выглядело дурной идеей.
Воронцов-Дашков и прочие фигуранты по делу о саботаже коронации пополнили Императорскую казну на тридцать семь миллионов рублей. Поляковы и прочие участники, осужденные по делу «железнодорожников», принесли Николаю Александровичу шестьдесят пять миллионов рублей. А «Морское дело» собрало «урожай» порядка сорока двух миллионов рублей.
Солидно? Очень. Но главную прибыль принесли, конечно, заговорщики. Те самые, которые во главе с Владимиром Александровичем попытались захватить власть в стране. А также их последователи, которых оказалось на удивление много. Потрошил, Николай Александрович, конечно, не всех. Но даже эта осторожная «жатва» принесла шестьсот двадцать миллионов по самым скромным подсчетам.
Кого там только не было! Самыми «вкусными», конечно же, оказались всякие аристократические дома, имели большие земли, а также разного рода предприниматели. Например, по этому делу были арестованы купцы Морозовы. Прямо всем кагалом, которым и отправились на каторгу.
Отдельную радость Императору доставило то, что по делу заговорщиков оказался привлечен и Лев Николаевич Толстой. Очень уж не любил он его еще со школьных лет. До зубовной боли, ибо не цепляли его ни романтика в описании этого писателя, ни интриги, ни тем более военные сценки. Они на его взгляд были предельно пусты, скучны и занудны. Да, конечно, в отношении Льва Толстого все было неоднозначно с показаниями. И, по существу, его можно было не трогать. Но личная неприязнь, вкупе с крайне опасным и разрушительным для общества философским течением, которое проповедовал этот деятельно, сыграли свою роль. Самую, надо сказать, удручающую для этого писателя.
Поначалу-то Николай Александрович хотел без лишней возни провернуть Льва Николаевича через аппарат и отправить на пожизненную каторгу. Однако мама шепнула на ушко, что делать этого нельзя ни в коем случае, ибо он такого поступка и добивается. Специально хочет пострадать от властей, чтобы обрести статус мученика или даже святого. Чего нельзя допускать. Поэтому Император нашел другой вариант. Он распорядился опубликовать свидетельские показания, касающиеся Толстова с ремарками и заметками следователей. Все самое низкое, что удалось собрать о нем. А людям повелел объявить: светский суд не может решать судьбу юродивого, пока тот не украл на базаре краюху хлеба или иное преступление». Чем самым решительным образом дискредитировал старика, выставив лицемером, лгуном и удивительным мерзавцем, что прячется за красивые позы и громкие слова. Но на деле не стоит и выеденного яйца.
Старик не пережил позора и третьего дня застрелился. Супруга же публично от него открестилась. Ибо позор коснулся и ее головы. Впрочем, такой опосредованный удар пришелся только на Толстого. Остальные деятели культуры, засветившиеся в этом деле, пошли под паровой каток репрессивного аппарата без всяких «предварительных ласк». Тем более, что тот дух упадничества, мистики и наркотического угара, что определял эстетику конца XIX века, мало приносил позитива и конструктива людям. Так что этих — творцов Императору было не жалко. Ни писателей, ни поэтов, ни художников. За исключением отдельных индивидуумов.
Совокупный «навар» от конфискаций на этих делах составил около семисот шестидесяти миллионов рублей. Примерно. И это — только в России, не считая заграничного имущества и счетов в иноземных банках. Но за них требовалось бороться, благо, что судебный процесс и осуждение были оформлены чин по чину. Однако пока Император на них не рассчитывал. Да и вообще — об объеме конфискаций не распространялся. Нечего «дразнить гусей». Тем более, что подавляющая масса приобретенного имущества обладала низкой ликвидностью, будучи представлена землей, заводами, рудниками и прочим.
Так или иначе — слушанья были завершены. Их результаты напечатаны во всех газетах Империи, дабы все прониклись масштабом «звездопада». Тем же номером был повторно размещен указ «о делах государственных» и манифест, объявляющий 1 мая государственным праздником — «Днем Империи». А в Санкт-Петербурге тем временем 9 мая собралась первая в мире пресс-конференция. Император специально пригласил журналистов из всех ведущих мировых газет, дабы они могли позадавать вопросы. Наверняка ведь весь мир был потрясен грандиозностью происходящих событий в России и теряется в догадках.