Хитклиф
Шрифт:
Ответа не было. Надежды не было, и только инстинкт повелевал бороться. Да, я буду бороться, и если мне не удастся подняться над Эдгаром Линтоном, то я убью его, чтобы получить желанное преимущество.
Я попытался обдумать ситуацию спокойно. Ясно, что прежде всего надо выйти из-под власти Хиндли. Куда идти дальше, я представлял себе весьма туманно, но, по крайней мере, средства на то, чтобы уйти, у меня были. В сарае я спрятал несколько золотых монет — Хиндли, когда напивался, ронял их из карманов, а я подбирал, считая эти монеты справедливой платой за свой рабский труд. Я должен забрать их и отправиться туда, где моя ненависть даст мне силы победить — или отомстить.
Я
Куда теперь? Что я знал о мире за пределами Гиммертона?
Понемногу решение созрело. Обращаясь к истокам своей памяти, я вижу себя спящим рядом с тобой на кровати под завывания ветра, раскачивавшего верхушки елей за окном. Однако до этого пробуждения было нечто, похожее на смутный сон. Напрягая память, я всматривался в свою жизнь до того забытого путешествия, что привело меня, завёрнутого в пальто твоего отца, на Перевал, — и увидел там город, реку, корабли, матросов со сверкающими улыбками, хлеб, подобранный с пола таверны, золотую монету, брошенную каким-то пиратом и падающую, кувыркаясь, в мою раскрытую ладонь… Город великанов, ибо я был тогда малышом, путавшимся у всех под ногами. И ещё более смутное воспоминание — чисто побеленная комната с низким потолком и распятием на стене, оплеухи и молитвы, земляной туннель под стеной и на другом его конце вонючая речка.
Из этих жалких обрывков я должен был сложить карту той единственной страны, откуда я родом; эти же осколки воспоминаний были единственным ключом к загадке моего происхождения. Ведь не выпрыгнул же я из зловонной речной грязи, как жаба; у меня должны были быть отец и мать, пусть даже низкого рода. У меня росло желание получить то, что принадлежит мне по праву рождения. Я помнил из рассказов Нелли, что твой отец нашёл меня в Ливерпуле — в Ливерпуль-то я и отправлюсь.
Незаметно пролетел остаток ночи. Из-за бури я не сразу нашёл тропу через Болото Чёрной Лошади. Три раза я оступался и падал в трясину, три раза напряжением всех сил мне удавалось высвободиться из её цепких объятий. На третий раз, совершенно измученный долгой борьбой, я, должно быть, на некоторое время потерял сознание и, придя в себя, ощутил во рту чудесный вкус болотной жижи и увидел зрелище дивной красоты — пустоглазое лицо мертвеца, щерившееся прорезью рта в нескольких дюймах от моего собственного. Скорее всего, это были следы человеческих жертвоприношений древних саксов. Труп лежал в торфе с незапамятных времён, и теперь встряска вынесла его на поверхность — Нелли рассказывала о таких вещах. Но тогда, в панике, я решил, что это демон, посланный адом за моей душой, и это заблуждение, вероятно, спасло мне жизнь, потому что ужас и отвращение придали новые силы, и я выбрался из трясины. Я откашлялся, чтобы выплюнуть грязь, которой наглотался, и в забрезжившем свете зари отправился в Гиммертон, а оттуда, спрятавшись в молочном фургоне, на ярмарку в Манчестер.
Несмотря на усталость и мрачное расположение духа, возбуждение рыночной толпы, где собрались продавцы и покупатели со всей округи, пробудило во мне чувство собственного достоинства и одновременно обиду. Я был никем! У измазанного
В Ливерпуль, как я выяснил, проще всего было добраться каналом. Подойдя к человеку, грузившему на баржу большие тюки материи, я спросил у него, сколько он запросит за проезд. Он дал мне пинка и ответил, что не берёт на борт цыган: все они ворюги. Как только он повернулся ко мне спиной, я запрыгнул на баржу, забрался на тюки шерсти и хлопка и отдыхал там до вечера, пока наша баржа скользила по гладкой воде к Ливерпулю.
Было почти совсем темно, когда я выбрался из-под груды тюков (не забыв предварительно вымазать материю болотной тиной, всё ещё покрывавшей мою одежду и обувь) и никем не замеченный убрался с баржи.
Уже наступил вечер. Туманный воздух был пропитан тошнотворными испарениями, поднимавшимися от гниющих по берегам водорослей, а может, от жалких лачуг, среди которых я сейчас находился.
Я замер. Всё это уже было раньше. Память дразнила меня, подбрасывая жалкие крохи; воспоминания сочились, как кровь из пореза; и стоило капле той тайной крови попасть в оду, как её уносило течение. Смутная тень баржи проплыла мимо и растаяла в тумане.
Я шёл по узким извилистым улочкам, сам не зная куда, следуя велению внутреннего голоса. До меня доносились смех, обрывки разговоров, но я не встретил ни одного человека. Часто на перекрёстках я чувствовал, как память что-то подсказывает мне, но не мог разобрать её туманных намёков.
По правую сторону улицы не было видно ни одного освещённого окна — только смутные контуры какой-то тёмной громады. Я остановился и всмотрелся. Постепенно начали вырисовываться очертания высокой стены, за которой медленно колыхались в тумане тёмные силуэты деревьев. За ними, я знал (или думал, что знаю), стоял большой дом.
Стена, вдоль которой я шёл, друг резко завернула вправо. В одном месте, где изгиб реки подходил к самой стене, я, повинуясь внезапному импульсу, упал на колени и засунул обе руки в заросли какой-то травы, растущей у основания кладки.
В конце концов я увидел впереди проблески света. В тот же момент я понял, что уже довольно давно слышу какие-то странные звуки — не то вой, не то рычание. Что же там за стеной? Неужели по парку гуляют дикие звери? Моё предположение не было таким уж невероятным, потому что, как ты помнишь из рассказов отца, невольничьи суда часто привозили в Ливерпуль из Вест-Индии и Африки множество разных заморских диковин, среди которых вполне могли быть и удивительные животные. Наверное, за стеной зверинец какого-нибудь богача. Почему же тогда память привела меня на это место?
Я вышел на дорогу, и фонари проносившихся мимо экипажей слепили мои глаза, привыкшие к полной темноте. Подойдя к воротам, я разглядел наконец через прутья решётки дом, к которому пришёл, повинуясь голосу памяти. Это было внушительных размеров симметричное здание с высокими узкими окнами, построенное (как я теперь понимаю) в палладианском [1] стиле. Всё существо моё содрогалось от страха и восторга одновременно. Фантазии взяли верх над здравым смыслом. Если я жил в этом доме, то мой отец, наверное, лорд, и простой деревенский сквайр, вроде Эдгара Линтона, мне не соперник.
1
Палладио Андреа (1508–1580) — итальянский архитектор, оказавший большое влияние на развитие европейской архитектуры в духе классицизма.