Хищное утро
Шрифт:
— Я люблю тебя, — говорила я шёпотом, когда Ёши засыпал после бессонной ночи, а я сама, наоборот, должна была уже торопиться в душ и кормить горгулий. — Я люблю тебя.
Мне нравилось говорить это, когда он не мог ответить, — просто вслушиваться в звучание слов, в вибрации в груди и то, как звук отзывается где-то внутри. Я пыталась услышать его так, как учила Лира, и понять, была ли это ё, то есть ложь, или всё-таки мельёне, то есть «содержащий только часть лжи».
Мы по-прежнему мало разговаривали
Выяснилось, что Ёши понимал кое-что в банковских делах, и он даже включился — хотя и без энтузиазма — в болезненный процесс оптимизации налоговой и комиссионной нагрузки при валютных операциях. Правда, время он уделял им по настроению и остаточному принципу.
Зато — к восхищению Меридит, которую, кажется, Ёши поразил этим до глубины души, — он почти неделю вместе с големами делал в саду какие-то загадочные вещи, и получилось действительно поразительно хорошо. От мелкого лягушачьего пруда протянулась траншея с хитрым фильтром, от него побежал вялый ручеёк, зазвенел о рассыпанные художественно камни, омыл мшистый валун, оплетённый корнями усталого морщинистого дуба. Когда зазеленеет, зацветёт, станет, должно быть, совсем замечательно: особенно если садовые качели, которые Ёши упомянул между делом, действительно откуда-нибудь появятся.
— Хоть кто-то в этом доме, — язвительно говорила Меридит, поглядывая на меня свысока, — имеет чувство прекрасного и задумался о достойном впечатлении!..
Я не была уверена, что Ёши думал о чужих впечатлениях, — и не стала рассказывать Меридит, что полудохлые кустовые розы, которые она когда-то разводила с воистину неадекватным упрямством, Ёши предложил добить из милосердия.
Иногда мы не виделись с ним целыми днями. Иногда, наоборот, проводили вместе много часов, сплетаясь и согреваясь друг другом. Ёши оказался хорошим любовником, — возможно даже, лучшим из тех, что у меня были, хотя я ни за что и никому в этом бы не призналась. С ним было легко и естественно, и не в чем было стесняться; он ловил чутко настроение момента, и наши встречи получались удивительно разными.
Нежному, глубокому слиянию со взглядом глаза в глаза приходило на смену и другое: увлечённо-техничное, или порывистое, почти грубое, или медитативно-медленное, а затем снова — интимное до оголённого нерва. Я сама каждый раз становилась какая-то немного другая, будто ловя вслед за ним направление ветра. Порой наша близость была похожа на поклонение — внутренней женщине, которая то ли не рождалась во мне никогда, то ли давным-давно сдохла; иногда — описывалась скорее словом «брать», и я задыхалась и царапала твёрдую спину.
А как-то раз я ударила его по лицу — раскрытой ладонью и не всерьёз, — и была так потрясена результатами, что до самого вечера
Ещё Ёши любил разговаривать. Это было совершенно невозможно пересказать: вырванные из постельного контекста, слова превращались в скрипящую, диссонантную пошлость, какую можно сыграть разве что на сильно расстроенной гитаре. А в моменте я всякий раз ему верила — и всякий раз отзывалась.
И как бы я ни пыталась сделать вид, будто всё это решительно ничего не значит, даже посеревшая, мрачная Лира, прячущаяся за слишком ярким макияжем и криво обрезанной чёлкой спросила как-то:
— Ты влюбилась что ли, Бишиг?
Я надеялась, что зеркало было достаточно мутным, чтобы она не разглядела в этот момент выражения моего лица. И ответила уклончиво:
— Да так. А что говорит твой папа?
Роден всё ещё упрямо молчал, и общаться с Лирой отказывался категорически. И Мигель, похоже, принял это раньше Лиры, — и предложил ей уехать обратно на материк.
Сегодня на заседании Старший Маркелава опять заговаривал нам зубы какой-то ерундой про ритуальные зеркала. Я была почему-то страшно на него зла и шипела, как кипящий чайник, — а Ёши пытался теперь отвлечь меня парком, колесом обозрения и цветастой вывеской мороженщика.
— Хорошо, не мороженое. Фруктовый лёд?
— Сахар, — напомнила я.
Убеждать меня в пользе сладкого для организма Ёши не стал; вместо этого он купил огромное розовое облако ваты и дразнился. Вкусной эта паутина из бессмысленных углеводов не выглядела, но я не удержалась и всё-таки отщипнула немножко.
Ёши вообще был склонен к спонтанным, ребяческим решениям, и мне это — стыдно признаться, — скорее нравилось. Он так и не собрался посмотреть на проект реконструкции вокзала, бурчал на меня, что я слишком много работаю, вытаскивал на странные прогулки в ущерб проектам и пытался вот накормить мороженым. Всё это было очень, очень неправильно, и вместе с тем ужасно приятно.
А ещё, несмотря на то, что дар Рода Се в Ёши уснул, его всё ещё любили животные. Мы сошли с аллеи в дикую часть парка, Ёши достал из бездонных карманов фундук, и мы кормили с ним наглых местных белок. Мне приходилось подолгу сидеть неподвижно, разместив орешек на самых кончиках пальцев, чтобы зверёк подобрался поближе, быстро схватил орех и сбежал, а на Ёши белка бесстрашно спрыгнула прямо с дерева и потом ещё долго сидела на ладони.
— Можно съездить на террасы, — рассеянно предложил Ёши, чуть качая белку. — Пока ещё холодно, покажу тебе дикого быка и оленей.
— Террасы? Где это?
— До побережья и по шестой трассе, не больше суток пути.
Я отвела взгляд:
— Я не смогу так надолго…
Ёши глянул на меня чуть разочарованно и кивнул.
По выражению Ёши, я работала, «как водовозный ослик», — таких держали при поместье Се, расположенном на крутом каменистом склоне. Сам Ёши поддерживал связь со своими чернокнижными знакомыми, рисовал и развлекал меня, — словом, преимущественно бездельничал. От того выходило, что последнее время я здорово не высыпалась: ради всякого приятного приходилось жертвовать сном.