Хищное утро
Шрифт:
Ёши глянул на меня искосо и каркающе рассмеялся.
— Ты?! С чего бы предаёшь — ты?!
И, наверное, он был прав. У Ёши было достаточно времени, чтобы смириться и с тем, что колдуны, очевидно, замешаны в чём-то грязном, и с несовершенством мира в целом. А я смогла только вяло пожать плечами и спрятать лицо в ладонях.
lxii
Ночью мне снова снились кошмары: густые, гулкие, наполненные далёким звуком воды и темнотой.
Зато утро выдалось ясное, по-весеннему влажное и звучащее
Всё началось ведь — не сегодня и не вчера; я просто пыталась всё это время считать, будто это — и правда не моё дело. Убийства и запретная магия были где-то там, на фоне; они раздражали тем, что отвлекали от дел, и вместе с тем — ничего особенно не трогали внутри.
А теперь вдруг всё это стало ужасно личным, а от того — оглушающе громким.
Мой отец был чернокнижник: это был непреложный факт реальности, затверженный с детства. Смешно, но для Старшей Бишиг, бесконечно занятой отмыванием родовой репутации и разборками с Комиссией, я очень мало знала о папиных разработках.
Ему хотелось менять не чары в материи, но мысли живых. Он занимался акустикой и научился, кажется, заставлять людей говорить то, что ему было нужно. Бабушка упоминала между делом, что Барт был учёным, увлечённым самой идеей; он пытался показать свои наработки Конклаву, но даже для довольно свободных колдовских нравов это было перебором.
Папа отрёкся от Рода, в чём-то поклялся и уехал. Я толком всего этого не помнила, потому что ничего в этом всём тогда ещё не понимала. Он не пытался связываться с семьёй и вообще, кажется, забыл о нашем существовании; он стал чужим и решил создать свой собственный, отдельный Род. Переселившись в столицу, Барт стал работать на всяких далёких от закона личностей, делал подложные документы и брал в оплату от некоторых клиентов живую кровь.
Осенью его арестовали из-за поддельных бумаг. А потом — задушили в камере шнурком, и расследование этой смерти шло вяло и ни к чему толком не привело.
Служащего с рецепции убили тоже. Таинственные чернокнижники бережно хранили свои секреты и готовы были, похоже, утопить город в крови — но сохранить своё инкогнито.
Действительно ли их вёл Крысиный Король? Става утверждала, будто Крысиный Король не стал пока ничьим зверем, и все эти люди были не более, чем его хвостами. В Волчьей Службе был, по её словам, целый отдел, занимающийся одним только Крысиным Королём.
Они знали о нём всё. У них был целый музей и огромная коллекция крысиных денег, которой позавидовал бы самый увлечённый нумизмат. Это была не работа уже, а призвание и судьба; они говорили, что хранят Лес от власти Крысиного Короля и готовы были убивать — и умирать сами — чтобы не допустить его возрождения.
Крысиный Король — страшная сказка, которую рассказывают маленьким двоедушникам тогда же, когда колдунам рассказывают о войне,
И когда Ёши спросил, может ли Става доказать, что не работает на Крысиного Короля, она оскорбилась и поклялась кровью.
Если для двоедушников Крысиный Король — предатель и персонаж во всех отношениях спорный, могущественный и прогнивший до самого сердца, то для колдунов он — ясный враг и убийца. Глупо ожидать, что колдун станет работать на Крысиного Короля; но для кого-то запретная магия оказалась, по всей видимости, дороже памяти Рода.
— Как можно? — спросила я Ёши вечером, когда воодушевлённая Става уехала. — Как могут они… неужели у них вовсе нет совести?
— Наверное, есть, — он пожал плечами, — какая-нибудь своя.
Мне было не понять такого.
Возвращение Крысиного Короля означало войну. Как может колдун желать войны?
Были и другие вещи, которых я не могла понять. Асджер Скованд, Матеуш Вржезе и Тибор Зене были колдунами и чернокнижниками, при них нашли крысиные деньги, и их убили. Но кто и зачем? Были ли они, как мой отец, угрозой для чьей-то тайны, — или дело было в чём-то совершенно другом?
И было ли важно то, что все они были Северными?
Никого из внутреннего круга Торга Ёши не видел: его кандидатуру одобрили без личной встречи, по рекомендации покерных «друзей».
— Думаю, верхушка не знает о ритуалах. Иначе они не стали бы меня приглашать.
— Или они считают тебя идиотом, — предположила Става. — В целом, похож. Они хорошо обставили смерть Озоры, ты спустил в Бездну несколько лет жизни и потерян для общества… Бишиг, я ведь правильно понимаю эту вашу логику?
И, хотя слова Става подобрала на редкость неудачные, я вынужденно кивнула.
А потом сказала, сама себя удивив этой догадкой:
— Может быть, этот ритуал нужен, чтобы возродить Крысиного Короля.
— Это, говорят, невозможно. Зверя можно поймать только в Долгую ночь, когда…
Впрочем, все мы знали: всякая магия есть кусочек невозможного, которое вдруг случилось. В этом и состоит грань между разрешённым и запретным: в том, чтобы видеть за словами правила и логику, в том, чтобы мочь объяснить устройство своего воздействия, в том, чтобы свести каждый знак к законам.
Если что-то не должно работать, но работает — это, конечно, магия. Она запретна абсолютно вся, и всё-таки она есть.
— Я читал про ритуалы, — признался тогда Ёши.
Он не покупал книг о жертвоприношениях, но листал их понемногу в зале Торга. Трансмутация была тонким, сложным, многосоставным искусством на стыке герметизма и сакральной геометрии; практики говорили о ней на языке вложения сил, тока крови и — неизбежно — цены.
В старые времена, до прихода Леса, в ритуальном круге казнили преступников. А на силе их жизни создавали горы, месторождения камней и грозу. Сегодня это всё не только запретное, но и забытое; никого не учат больше обращать пролитую кровь врага жидким золотом.