Хищное утро

Тихая Юля

— Тебя учили искусствам. Меня учили законам. Твёрдым, чётким, бескомпромиссным. Если сложить их вместе, получится очень просто: получится, что ничего нельзя. Нельзя хотеть. Нельзя любить. Бояться нельзя. И мороженое, знаешь, мороженое тоже нельзя, не знаю почему. Наверное, потому, что его забыли разрешить. Ты использовал меня, я знаю. И знаешь что? Я не обиделась. Люди всегда так делают. В моём мире людям так можно.

— Ты живёшь в странном мире.

— Это ты мне говоришь?

Он усмехнулся.

— Ты как… глоток свежего

воздуха. Скалистый берег столкнулся с ветром и наконец-то стал морем. Это что-то… живое.

Я поверила тебе, вот что плохо. Мне все скажут, я дурочка. А я поверила. Мне очень хотелось поверить. Мне очень хотелось, чтобы вот этот кусочек зыбкого и волшебного — был.

Я так устала быть твёрдой. Я застряла в этом, закаменела. Больнее всего думать, что так и было… правильно. Что я потянулась, захотела другого, но… зря. Понимаешь?

Я привыкла быть сама. Я всегда и во всём сама. Я справляюсь, я могу, я научилась. Но иногда ужасно хочется, чтобы вот это твёрдое оказалось неправдой. Чтобы было что-то… другое. Чтобы на меня смотрел кто-то не потому, что так нужно. Чтобы рядом с кем-то можно было просто… быть.

Мне было очень нужно назвать нас словами. Привязать. Сделать частью реального. Превратить в привычку. Встроить в обыденность. Только так, в конце концов, и бывает.

— Мне кажется, если я опишу словами…

— Перестань. Нет. Не надо. Мне плевать, что ты не любишь меня, знаешь? Мне всё равно! Но я…

— Откуда тебе знать?

— Что?

— Откуда тебе знать про мою любовь? Ты же не можешь смотреть на мою голову изнутри, так откуда тебе знать, что я чувствую, и что во мне отражается?

— Чувства — шелуха. Важны поступки. Зачем мне слова, если нет ничего больше?

— Это говорит скалистый берег. Знаешь, что говорит ветер?

— Что?

— Что любовь — это намерение, воля, направление взгляда. Я смотрю на тебя, Пенелопа.

Мы молчали, но это была хорошая тишина: мягкая, дышащая теплом и предчувствием встречи. Серое небо загустело и собралось в быстрые, своенравные клубы туч, из-за которых размытым светлым кругом улыбалась луна.

Сад шелестел ветвями, рассыпался каплями, звенел — и чему-то неслышно молился; и в этой мирной гармонии звуков я различила трель первой.

— Слышишь? — я схватилась за рукав халата. — Варакушка!

Ёши склонил голову, прислушиваясь, — и улыбнулся ясной, чистой улыбкой. Птица пела отчаянно, прерывисто, серией свистящих трелей, превращающихся в быстрое клокотание.

— Да. Варакушка.

— Она живая, живая! Я думала, она замёрзнет. Что за шансы у глупой птицы были…

— А у нас?

— У нас?

— Что за шансы у нас? — глаза напротив блестели. — Можем ли мы… встретиться где-то на середине?

Это вряд ли будет легко, я зналаПр. Есть много способов жить гораздо легче. Но иногда хочется сделать настоящим что-то

практически невозможное, — то ли из собственного всесилия, то ли из шёпота милостивых звёзд.

Наши пальцы сплелись. Я отражалась светлой фигурой в черноте его глаз, и что-то во мне сказало едва слышно:

— Я хочу тебе доверять.

А он отозвался:

— Я хочу поверить, что ты есть.

lxx

— Хотелось бы обратить внимание достопочтимого Конклава на…

Понедельники остались мукой, нескончаемым гулким кошмаром: на заседаниях фальшиво сочувствовали Роду Бишиг, допустившему громкую аварию в порту, в тысячный раз зачитывали одни и те же вопросы по поводу дела Родена Маркелавы и обсуждали какие-то нелепые ходатайства. Даже про свободный торг здесь почти не говорили: волки официально сообщили о том, что ведут расследование, но связь Тибора Зене с чернокнижием пока не была озвучена.

Иногда мне хотелось встать, откинув стул на мраморные полы, назвать всех бездельниками и попросить позвонить, если речь пойдёт о чём-то хотя бы относительно полезном. Но это было бы, конечно, неприлично.

Лира вернулась в город в начале мая, но приходить в Холл перестала, осознав это, похоже, глубоко бесполезным. Она осунулась, побледнела и выглядила тенью прежней Лиры Маркелавы, Королевы по жизни и отражению. Чёлка ей ужасно не шла, а нарисованный будто синими чернилами знак стал чётче и детализированнее.

— Ты говорила с Мигелем об оракуле? — спросила я как-то.

У Мигеля ужасно испортился характер, и на заседаниях он частенько припоминал другим Старшим старые обиды и нанесённые оскорбления. Даже Варра Зене, избранная новой Старшей вместо Тибора, которая пока чувствовала себя не слишком уверенно и старалась отвечать уклончиво и мягко, как-то отозвалась на его обвинения резко.

— Зачем бы?

— Он твой отец, он Старший, и он мог бы…

Лира только рассмеялась печально:

— Что он мог бы, если даже ему Роден не сказал ни слова?

У меня не было, честно говоря, уверенности, что Роден действительно был с Мигелем так уж молчалив. Става пока не радовала нас особенными открытиями: я знала только, что задержали какого-то высокопоставленного двоедушника, и что в Огиц прибыла пышная делегация лунных, среди которых были глаза сразу трёх жрецов. И всё же, если Роден был замешан, а Хавье с удовольствием обсуждал с Ёши чернокнижие, — мне с трудом верилось, что Мигель об этом не знал.

В самом конце апреля пришла скорбная весть: Магдалина Клардеспри умерла. Об этом Конклаву сообщила Жозефина, с привычно нейтральным, ровным лицом, — и мне казалось, что из всего Конклава расстроилось от силы три человека, а Мигель и вовсе как будто выдохнул с облегчением и одобрением. Но я не стала бы ручаться, что это не было плодом моей бурной фантазии и излишней мнительности.