Хищное утро
Шрифт:
Один только Бернард молчал. Он стоял размытой тенью прямо передо мной, и я вскинула подбородок:
— А ты что скажешь, дедушка?
— Ты стала совсем взрослой, Пенелопа. Не слушай Керенбергу. Никого не слушай.
Он провёл пальцами по моему лицу — неощутимое движение, от которого против воли бросает в дрожь, — и отошёл в сторону, завис над креслом туманным силуэтом.
— Я всегда говорила, — важно продолжала Меридит, — что Пенни нужен другой мужчина. Этот Се влиял на неё дурно, он разнузданный, невоспитанный мальчишка! Настоящая Бишиг никогда не должна появляться на людях в таком обществе.
Я прикрыла глаза — и усилием воли запретила себе слушать.
Ёши остался в гостиной. А я не выдержала, сбежала в туалет, долго умывала лицо холодной водой. Когда я выходила, Ёши сидел всё так же, с идеально ровной спиной, и смотрел куда-то вдаль.
— Он вообще ничего такой, — легкомысленно хихикнула Мирчелла. — Упрямые мальчики — это даже и…
Глупости. Всё это глупости.
Дом потемнел, затих. Бабушка заперлась у себя и сейчас наверняка, как обычно по вечерам, чахла над своим старомодным, разлинованным вручную журналом с финансовой отчётностью. Ларион весь день провёл в борьбе с шарнирами. Без Ксанифа в особняке стало даже как-то пусто, хотя на улице, кажется, что скреблось нетерпеливо — должно быть, это Малышка в очередной раз точила когти с алмазным напылением о металлический забор.
Я выглянула в окно своей спальни, но ничего не увидела: похоже, горгулья хулиганила где-то за углом. Вздохнула. Смастерила самокрутку, выдохнула дым в форточку, стряхнула пепел в хрустальную вазу, — предназначенную, вообще-то, для цветов, но сейчас наполненную окурками почти до середины. Голоса предков доносились откуда-то сзади: кажется, Меридит и Мирчелла снова обсуждали, допустимо ли колдунье из Рода Бишиг заниматься сексом.
— Меня беспокоит скорее, — это заскрипела Урсула, — что девочка позволяет себе прилюдно срывы и непродуманные решения. Она должна быть рациональной. Как можно, чтобы Старшая Бишиг натравила горгулью на супруга? А если бы это кто-то увидел?
Я прокрутила это в голове несколько раз: картина была неприятная во всех отношениях, даже если убрать из неё наблюдателей. Сделала несколько глубоких вздохов, вытащила из шкафа аптечку, — и вернулась в комнаты мужа.
Ёши сортировал рисунки. Он собрал их с пола мастерской, просматривал по одному, и какие-то сминал и отбрасывал в коробку, а какие-то — разглаживал ладонью и складывал отдельно.
— Покажи щёку, — неуверенно предложила я.
— Ерунда.
— Я обработаю.
— Царапина.
— Извини.
— Что?
— Я не должна была. Даже с чернокнижниками нужно использовать рациональные…
Ёши наконец поднял на меня взгляд и усмехнулся:
— Если хочешь, можешь что-нибудь в меня кинуть.
— Что?..
— Ну или, если хочешь, можешь бить посуду.
— Ты придурок?
Он кивнул и улыбнулся.
Я опёрлась на подоконник, спрятала лицо в ладонях. Ярость давно схлынула, оставив после себя опустошение и тоску. Мне не хотелось ничего бить; хотелось только, чтобы всё это прекратилось.
Много месяцев, вдруг окатило меня. Много месяцев он улыбался людям, которые могли оказаться убийцами, еретиками, приносящими людей в жертву, хвостами Крысиного Короля. Много месяцев он играл с ними в покер и
Я бы свихнулась, наверное. Меня свели бы с ума тревога и попытки разобраться, кто есть кто и кто из тех, кто меня окружает, в какой степени плох. Но в Ёши были какой-то почти противоестественный фатализм и упрямство, густо и странно замешанное с покорностью неизбежной судьбе. Он вдруг как будто сложился для меня из десятка разрозненных кадров, как из полного листа набросков составляется образ, как из россыпи аккордов собирается мелодия.
Я не знала его отражений, но ему подошёл бы Лист на ветру.
— Прости меня, — сказал Ёши неожиданно мягко. Он так и продолжал, стоя у торшера, перекладывать бумаги по неясному мне принципу: иногда он выкидывал совсем неповреждённые рисунки, а иногда — сохранял те, где резко отпечаталась подошва ботинка. — Это всё не должно было тебя коснуться. Ты станешь, вероятно, вдовой и сможешь…
— Ты так торопишься сдохнуть?
— Я здраво оцениваю риски.
Ёши и «оценка рисков» настолько плохо сочетались в одном высказывании, что я нервно засмеялась.
— Я не хочу в саркофаг, если честно, — он смотрел мне прямо в глаза, и я не смогла бы сказать, что выражало его лицо. — Если уж я чернокнижник, будет уместно что-то неклассическое. Я всегда думал о кремации. Чтобы смешаться с ветром, и чтобы прах был развеян над заливом. Есть утёс у старого дома, я нырял с него в детстве, и дельфины…
— Прекрати. Прекрати!..
— Что? — он удивлённо сдвинул брови.
— Тебе нельзя умирать. Ты, в конце концов, последний из Се, и твой долг…
— Я Бишиг, Пенелопа.
— Ты их помнишь! Ты их продолжаешь! Они в твоей крови всё равно. Дельфины, звёзды, монография с акварелями. Кто тебя воспитывал, если ты не понимаешь?
Он хотел сказать что-то, но я дёрнулась ему навстречу и приложила палец к сухим губам.
— Ты должен жить для них, Ёши. Не торжественно сдохнуть, ничего не добившись, а жить! Ты их будущее, у тебя нет права его хоронить. Так нельзя. Ничего не стоит этого. И я хочу, чтобы ты…
Ёши перехватил мою ладонь, и я сбилась — горячечные, пафосные, излишне резкие слова, продиктованные вовсе не силой духа, осели в лёгких пеплом. Он поцеловал мои пальцы коротко, сухо, притянул к себе. Я запуталась в тряпках, поскользнулась, и мы осели в жалобно скрипнувшее кресло, сплетясь и сплавившись.
Под клеткой ребёр стучало сердце, — громкое, гулкое. Край зеркала, разбрасывающего блики по коже, царапал мою ладонь. Всё вокруг казалось пронзительно ненастоящим, потерявшим вдруг вес, а космос — немыслимо близким.
— Я не отказался бы быть живым, — хмыкнул Ёши, потеревшись кончиком носа о мой лоб. — Ты похожа на весну, Пенелопа.
Я заткнула его поцелуем. Мы столкнулись зубами и несколько мгновений сидели так, сцепившись, прижавшись жадно, мешая друг другу дышать.
Я зарылась руками в его волосы. Он прошёлся ладонью по моему бедру — твёрдо, значимо. Я отражалась в черноте его зрачка, и моё отражение оказалось вдруг человеком: живым, дышащим, тонущим в гулкой тишине.