Хищное утро

Тихая Юля

Но — увы — даже на фоне всех этих забот самое неприятное лично для меня случалось ночью. Ёши мог мастерски избегать меня и не заходил больше в мастерскую, зато каждый раз, когда я ложилась в постель, ко мне приходили его сны.

Это были плохие сны, гулкие и страшные. В них одинокий луч лунного света плясал по шёлковым полотнам, а потом на белоснежные простыни капала алая-алая кровь, такая яркая, будто её нарисовали на готовом кадре чернилами.

Я касаюсь груди, смотрю на свои пальцы. Они мокрые, липкие, почти чёрные. Ткани халатов набухают от крови, по голой коже бежит блестящая капля пота. Хриплю. Полотна кружатся надо мной,

кружатся, хлопают, как лебединые крылья, взметаются ввысь и смешиваются со звёздным светом. Я заваливаюсь на бок, цепляюсь за простыни, тянусь вверх. Чёрный клинок ложится в ладонь.

Потом я умираю — и просыпаюсь.

liv

Визиты Ставы всегда были некстати.

Это была, должно быть, её тайная суперспособность: она умела выбирать такие моменты, когда меньше всего я хотела разговаривать о полицейских делах, убийствах, национальных традициях и прочих отвлечённых материях. В этот раз она приехала как раз тогда, когда Метте в очередной раз перепутала синус и косинус.

Строго говоря, я не смогла бы вспомнить, как в моей жизни появились занятия математикой с отстающими. Кажется, бабушка поймала тот момент, когда Ксаниф уже уехал, а финансовую отчётность за зимний сезон ещё не доставили; на следующий же день в особняк стала приезжать жизнерадостная Метте с весёленькими тетрадками, обклеенными котятами и блёстками. В тетрадях она старательным ученическим почерком вычерчивала пирамиды, в гранях которых ей почему-то никак не удавалось разглядеть треугольники.

— Мастер Пенелопа! — Ларион всунул голову в двери, но сам остался снаружи. — Там приехала эта, с косичками. Говорит, ей назначено!

Я вздрогнула и случайно раздавила локтём модель, склеенную из клетчатого листа.

— Назначено?

— Ну, она так-то так и сказала!

Я кивнула Лариону, поднялась, велела Метте склеить новую пирамиду по образу и подобию, а сама накинула на плечи платок и двинулась к воротам.

Става отплясывала у калитки нервную чечётку: на ней в кои-то веки была закрытая чёрная одежда, а косички были убраны под плотную трикотажную шапку. Под стёганой курткой без опознательных знаков явственно топорщилась кобура.

— Собирайся, — велела она мне, когда я только взялась за ручку калитки. — Поехали.

Видимо, удивление ярко отразилось на моём лице, потому что Става закатила глаза и пояснила недовольно:

— Есть наводка.

Я всё ещё гражданское лицо, хотела было напомнить я. Но Става уже остановилась перед охранной горгульей, крутанула на пальце кольцо с ключами от машины, тряхнула сложенными вшестеро документами на полицейский заказ. И я, вздохнув, сделала ей приглашение и повела в мастерскую.

Горгульи держались в достойном рабочем состоянии: так и стояли вчетвером у чисто отштукатуренной стены, на которой я вывешивала в рамочках грамоты, благодарности, сертификаты и прочую бессмысленную макулатуру. Става щёлкнула Хероватого по рогу, провела пальцем по хребту малой горгульи, будто проверяя на пыль, а потом решительно скрестила руки на груди:

— Ты не обязана. Но я очень попрошу тебя, Бишиг.

— Попросишь что?

Ларион стоял за окном и с интересом тянул шею, но я покачала головой, и он ушёл куда-то в сторону манежа.

— Сопровождать нас, — серьёзно сказала Става. — Возможно, будет штурм. Это первая серьёзная ниточка, брать будем жёстко, и твои

навыки с горгульями…

— Ордера есть?

— Конечно.

Она протянула мне бумаги, и какое-то время я медленно их листала, а внутренне лихорадочно обдумывала, хочу ли лезть во всё это, и что мне за это будет. Ордер был завизирован и Волчьей Службой, и Комиссией по запретной магии; среди подписей был и мастер Персиваль, едва ли не единственный нормальный колдун во всей Комиссии. Среди документов была и заявка на привлечение «узкого специалиста», под которым явно подразумевалась я.

— Хорошо. Хорошо.

Мы быстро обсудили детали: все указания Става давала рублено и чётко, по-армейски, и я в очередной раз затруднилась определить, кто она вообще такая и чем занималась, когда не изображала из себя дурочку. Потом я велела Лариону вывести ещё нескольких моих горгулий, переоделась, закрепила на шее жёсткую защиту с щитком, сунула в поясную сумку несколько артефактов, ритуальный нож, чернильную ручку, мешочек мелких рубинов и флягу с колдовской водой, — и меньше чем через двадцать минут вертела головой на улице, пытаясь рассмотреть ставин автомобиль.

Я ожидала бы, что Става водит либо что-то маленькое и смешное, вроде ярко-розового «жука», либо, наоборот, бронированного монстра на колёсах ростом в половину меня. Но Става махнула от ничем не примечательной машины, довольно пожилой трёхдверки, на каких катаются на рынок не слишком обеспеченные старые девы. А горгулий погрузили в длинный крытый грузовик, с которого била в глаза яркая реклама оконной фирмы.

Было не позже десяти часов утра, вторник, самый конец марта; солнце плясало в капели и лужах; на перилах крутой лестницы к набережной нахохлились недовольные грачи, вернувшиеся в город всего несколько дней назад. Я навешивала на себя отводящие чары, вырисовывала ручкой на пальцах сокращающие знаки, которые могли бы пригодиться при штурме, мысленно ругала себя за то, что влезла в чужие проблемы, — и ещё не знала, что на самом деле увязла в них уже давным-давно.

Да, наверное, бедняжка Магдалина Клардеспри как-то связана со всем этим, — Става не стала спорить. Но вместе с тем расследование её исчезновения не дало решительно никаких результатов, а Большой Род Клардеспри устроил несчастную в санатории, под присмотром профессиональных сиделок и доктора из Сендагилея. Может быть, Магдалина и хотела бы указать на обидчиков, но сделать этого не могла: из глаз её смотрела одна лишь чёрная Бездна, в которой нельзя было увидеть ни искры уснувшего сознания.

Так что нынешний неожиданный прорыв в расследовании был никак не связан с ней. Но, к сожалению, для продвижения мохнатым понадобилась ещё одна жертва: вчера поздним вечером пожилой охранник планетария совершал обход территории и обнаружил на аллее перед зданием тело Тибора Зене.

— Тибор Зене мёртв?!

Става зашипела рассерженной кошкой:

— Тише, Бишиг!

Сколько точно лет Тибору Зене, я с ходу сказать затруднялась, но вот уже лет десять он мало участвовал в колдовских делах, всё больше спал на заседаниях и иногда сетовал на то, как разжижела к нашим временам кровь. Мы никогда не общались близко, и вместе с тем я не желала ему быть убитым на улице и умирать на холодном асфальте: после стольких лет служения островам он заслуживал иного. Было бы много лучше, если бы он тихо уснул в собственной постели, окружённый благодарными потомками.