Хищное утро
Шрифт:
— Но…
— И заведи любовника, — припечатал муж, всё так же глядя мимо меня. — «Репродуктивной необходимости», как можно заметить, не наблюдается.
— Ты же не подписал, — растерянно прошептала я. — Ты же всё равно не подписал.
— Пришлю завтра через поверенного.
Хуже было уже некуда, и я спросила прямо:
— Ты меня не хочешь? Из-за сисек?
Он уткнулся лбом в оконное стекло.
— Уйди отсюда.
Плакать надо было бы сейчас, но слёз теперь не было. Мир вокруг протяжно звенел и раскачивался, кренясь, раскалываясь, сходя с невидимой точки опоры. Казалось, я оглянусь, а двери нет, она разломилась надвое, как надгробная плита, осыпалась крошкой, а за ней только марево
Я отступала, не оборачиваясь, и всё думала: это какая-то дурацкая шутка. Ведь было… неплохо. Всё это было… на что-то похоже. Я не навязывалась больше необходимого, я ничего не просила. Он сам потащил меня на этот дурацкий концерт, и держал меня за руку, и про звёзды рассказывал сам, и тогда, у рояля, я не заставляла меня целовать, я ничего из этого не…
Это что же — из-за этой девицы? Увидел её мамбаблю и просветлился, всё осознал и укатит теперь обратно в друзы, целовать ладони своей прекрасной Сонали, и рисовать будет снова одну только её, а потом смотреть, как она разрывает на клочки его рисунки?
Почему-то именно это задевало меня больше всего. Я стиснула зубы, а потом усилием расслабила челюсть. И заставила себя нашарить за спиной дверную ручку.
— Извини, — тихо сказал Ёши. Рассыпавшиеся по плечам волосы скрывали от меня его лицо. — Надо было сказать сразу. И тащить в постель тоже было не надо.
— А женился ты, надо думать, так чисто, чтобы было?
— Уходи.
И я, конечно, ушла. Что толку доказывать что-то человеку, которому ты не нужна?
Мои комнаты дышали тоской. Я стояла у дверей мучительно долго, но так и решилась зайти. А в общей спальне было гулко и холодно, и в ванне здесь больше не сидели зайцы — делись куда, быть может, сбежали; шест для стриптиза матово поблёскивал в темноте; балдахин оттенял голый матрас, — я не велела теперь стелить здесь простыни.
Села. Попружинила немного. Подушки остались только дурацкие, длинные и напоминающие по форме сардельки, одеяла не было тоже, и я натянула на себя огромное полотно блестящего, холодного к телу покрывала.
Закуталась. Сбросила домашние туфли, подтянула к себе ноги, свернулась клубком.
У нас и не могло бы получиться ничего хорошего, не так ли? Хорошее не начинается вот так, хорошее так не выглядит, хорошего — не бывает. По крайней мере, похоже, не со мной. Вот и лежи теперь одна, на огромной кровати, в тишине, и придумывай себе всякие глупости.
Что, может быть, кто-нибудь придёт.
Или по крайней мере приснится.
l
Конечно же, я проснулась одна.
К утру моя ночная лиричность ссохлась, сжалась в неприятный хрусткий комок. Я облилась холодной водой, покормила горгулий, вернулась в кабинет посмотреть бумаги, — и с удивлением обнаружила среди писем рисунки.
Их было много, полных четыре листа бережно вырезанных из блокнота зарисовок, наклеенных потом на фактурный серо-зелёный картон. На всех них была, должно быть, я — но это сложно было утверждать со всей определённостью, поскольку в рисунках я была запечатлена фрагментарно: вот прикушенная губа; вот сплетённые пальцы; вот изгиб спины — это я тянусь за чем-то; вот хитрый взгляд куда-то в сторону, полускрытый тенью… Пожалуй, в этом даже была какая-то эротика, — очень странная, потому что собственно голой натуры здесь не наблюдалось. И моменты все были хоть и двусмысленные, но всё же не так уж и ярко подсвеченные сексуальностью.
«Заведи любовника», заявил он мне вчера. А сегодня это — иллюстративный материал для объявления в газете «Знакомства»? Или попытка сообщить мне помимо прочего ещё и то, что в талии стоило бы похудеть?..
Всё это могло бы, наверное, задеть. Но, к счастью, Старшей есть
Лира не так часто меня о чём-то просила, и моральная поддержка при визите к какой-то мохнатой прорицательнице — не то, в чём я могла бы ей отказать.
Капель оглушала, — в ней звенело отчаянно и ярко придуманное богами завтра, и солнечный диск, блестящий на небе начищенным металлом, катился, будто управляемый гигантскими шестернями вроде тех, что вращают звёзды на куполе планетария. Всё сломалось, разрушилось; всё подёрнулось сероватой плёнкой фальшивого; носимые ветром разговоры казались составленными из лжи, — и я была благодарна Лире за то, что молчит.
Она была сегодня, как всегда, Королевой, по отражению и личности, до последней капли крови. В причёске блестели шпильки, подражающие цветущим ветвям; с плеч скатывались богатые светлые меха, а спина у водителя была такая прямая, что он делался похож на голема.
— Тебе не кажется, что это глупость? — спросила я аккуратно, хотя уже задавала этот вопрос позавчера, когда Лира довольно-таки бесцеремонно потребовала моего сопровождения в этой дурацкой поездке.
— Хочу, чтобы она мне погадала.
— По линиям ладони? — я устало вздохнула. — По костям летучих мышей? Или как оно там у двоедушников?
Она пожала плечами. Глаза Лиры были подведены так густо, что нельзя было понять, где заканчивается краска и начинаются тени пышных ресниц.
Как я умею будить сознание в материи, так Лира умеет глядеть в зеркала. Тьма говорит с ней, Тьма помогает различить верное от неверного, а знаки от случайно подслушанного; когда-то один из её предков подарил колдунам Кодекс, а другой — научил нас связывать склепы зеркальными коридорами. Объясняя свою силу, Маркелава говорили о сложной, непонятной простым смертным физике, о релевантности и относительности, о пластичности времени и сводимости сил, но плохо обученный свидетель всё равно мог бы спутать Лиру с шарлатанкой, водящей ладонями над хрустальным шаром.
Лира, способная видеть отголоски будущего в бликах серебряных ложек, обученная родовым ритуалам и законам вселенной, была последним человеком, который поехал бы гадать к двоедушнице. Но дело Родена было, похоже, совсем глухим, а отчаяние порой толкает нас на странные поступки.
Здесь меня уколом тронул вчерашний дурацкий разговор, и я поспешила сосредоточиться на дороге.
Снег сбегал с крыш звенящими потоками, асфальт был залит грязными ручьями, а между фонарями тянули яркие гирлянды — скоро фестиваль кораблей, и тогда весь Огиц будет толпиться на набережных, есть сладкую вату и орешки в меду, а по реке пройдут парадом корабли, от простых пароходиков и грузового парома до старинного парусника, чудом уцелевшего со времён прошлых Кланов. Автомобиль скользил по влажной дороге, мягко вписался в очередной поворот, вскарабкался по серпантину на птичью сопку и остановился в круге низких домиков, между пивной и проходной офисного здания, обвешанной разномастными табличками.
Лира уверенно толкнула дверь и цокнула каблуками. Я вылезла следом, велела Бульдогу прижаться к ноге. Пахло водой и чем-то затхлым, а район был хоть неухоженный и запущенный.
Охраны на первом этаже не было, только табличка, намекающая, что по крайней мере иногда она здесь бывает. Здание ветвилось коридорами, Лира сверилась со своими блокнотами и провела нас через внутренний двор и корявую лестницу.
Предсказательница работала в кабинете, в котором раньше было ателье: над ним сохранилась табличка с манекеном, иголкой и ниткой. К двери был кнопкой пришпилен клетчатый лист с неаккуратной надписью: